Барбара решила поговорить с кем-нибудь относительно своих чувств, с кем-то менее циничным, чем ужасная женщина с треснувшим лицом, отражающаяся в зеркале. Любая жаркая ночь должна быть переосмыслена на холодную голову. Барбара поворачивается к телефону. «Но кого я знаю?» — спрашивает она у трубки.
И вместо друга она звонит дочери. Менее критичной, чем зеркало, но гораздо более рассудительной, чем телефонная трубка. Разговор, как всегда, приведет к спору, но дочь — это единственный человек, с которым она может спорить, кроме нее самой. Единственный человек, который скажет все. Все относительно ее новой и захватывающей жизни.
Барбара не успевает сказать ни слова. Намеченная тема даже не возникает.
— Я собиралась звонить тебе, мама. Твои часы у меня.
— Мои часы?
— Твой «ролекс». Жаку они не нужны. — Она произнесла это имя по-новому, почти одобрительно.
— Жаку?
Вонючее имя превратилось в нечто элегантное.
— Жак не нуждается в часах.
— О, в самом деле? — Конечно же великому, но нищему художнику, ведущему жалкое существование, не нужно знать, который час. — Хорошо, я заберу их. В конце концов ты решила отвезти его домой?
— Это было меньшее, что я могла сделать после того, как он проделал долгий путь, чтобы вернуть тебе часы.
— Проделал долгий путь, чтобы провонять ваш дом.
— Мама! — На этот раз она не повесила трубку, предпочитая вздыхать на своем конце линии. Вздыхать, размышляя о мужчине, провонявшем ее дом?
— Надеюсь, тебе хватило здравого смысла трахнуться вне дома. Я, похоже, испытываю чувство вины за то, что в первый раз разделила постель вашего отца с другой храпящей свиньей. Хотя свиньи не могут чувствовать запах друг друга, я не заснула ни на мгновение. Лежа там всю ночь, я задавалась вопросом, как последствия моего брака могут сказаться на моем прелюбодеянии.
Не последовало никаких комментариев, кроме гудков отбоя. У Барбары даже не было шанса рассказать маленькой шлюхе о своей новой и захватывающей жизни.
Достаточно уделять время прошлому. У Барбары есть только будущее, поддерживающее ее. Больше славы перед большим поражением, но ничто не стоит падения Римской империи. Оставим историю мертвым. Отражаться в отражении — бессмысленное тщеславие, все равно что, глядя в зеркало, пытаться решить, кто выглядит — оригинал или отражение — лучше. Без всякого сожаления она вспоминает о предыдущей ночи или предыдущих ночах, у нее нет иного выбора, кроме как коротать новый день, пытаясь жить новой и захватывающей жизнью, чтобы потом сожалеть об этом.
Первое в ее списке — карьера певицы. Червяк предложил ей зайти к нему на репетицию. Он пообещал научить ее всему, что ей нужно знать о крике в микрофон. Техника, репертуар, костюм, макияж… Впрочем, специалист по макияжу будет ждать, пока она решит, кем хочет быть.
Его квартира достаточно близко, чтобы прогуляться туда пешком. Она устала от вождения. Если бы, подобно телевизору, машина вдруг сломалась, она просто покончила бы с этим, не заменяя ее. В окрестностях было все, в чем Барбара нуждалась, за исключением того, что она пропустила, что не могло быть найдено где-нибудь еще.
Это ее окрестности просто потому, что она здесь живет. У нее нет никаких обязательств перед соседями, и ей ни к чему здороваться с ними. В пригороде вы обычно передвигаетесь в автомобиле. В ее доме, милом доме, она могла избегать улыбок других собственников домов, но не их осуждения, она была известна от лужайки до лужайки как сумасшедшая дама с сорняками. Барбара накинула капюшон, прячась за бросающейся в глаза анонимностью. Просто белое лицо. Есть безопасность в многочисленности и в таинственности тоже. Кто беспокоится о том, что делают остальные миллионы? Кого интересует, кто живет за соседней дверью, пока тело не начинает гнить?