В своей гостиной она встречается с разнообразной публикой. Их нельзя назвать ее друзьями, но все-таки это больше, чем знакомые, поскольку она видит их каждый день. Это ее сослуживцы. Она поддерживает дружеские отношения с доминиканской проституткой, чернокожей женщиной с рыжими волосами. Огромная задница не мешает ей носить короткую облегающую юбку, а отсутствие нескольких зубов не делает ее улыбку менее привлекательной. Проститутка поведала Барбаре, что доминиканцы знают, как трясти задницей. Так, вероятно, она знакома с Дивальдо? Все знакомы с Дивальдо, трясущим задницей, говорит она.
Еще Барбара подружилась с одним или двумя доминиканцами, торгующими наркотиками. Они не трясли задницами и, похоже, не были знакомы с Дивальдо, который советовал ей держаться подальше от этих плохих мужчин. Они мало разговаривали, но удивительно дружелюбно относились к Барбаре, когда она осмеливалась наблюдать за их игрой в пул, любопытствуя, что такая милая леди делает в баре подобном этому. Она порадовалась этому комплименту. Никто еще не называл ее милой или леди. Эти иностранцы умеют себя вести. Они знают, как доставить удовольствие иностранке. С тех пор как Барбара покинула родные пенаты и переехала сюда, на этот райский остров, она оказалась в состоянии закрыть зияющую пустоту в ее жизни в течение долгого времени. Это был путь, на котором она могла видеть себя, а остальной мир мог видеть ее.
Торговцы наркотиками не были с ней знакомы. Их не интересовало, кто она и откуда взялась. Они не осуждали ее за эксцентричность. Она нравилась им, потому что не была одной из них. Они расценивали ее непохожесть как отличительную особенность, отражающую ее образ в том свете, в котором она предпочитала выступать. И она платила им тем же.
Есть преимущество в том, что ты иностранец. Пройдя бесконечные препятствия, этот человек получает шанс начать все заново на новом месте. Барбара познакомилась с высоким швейцарцем, который казался в баре еще более неуместным, чем она. Он сказал ей, что никогда не вернется в Швейцарию, что считает здешние окрестности своим домом, высокие бетонные стены своей стражей, а себя птицей, угнездившейся на Гамильтоновских высотах. Он заявил, что умрет на земле свободы.
У него странный способ самовыражения. Почти поэтический. Она пыталась разглядеть мужчину, едва видимого в темном углу, прячущегося в собственной тени. Необычно высокий, смуглый и фантастически красивый. Сальные грязные белокурые волосы казались серо-бурыми. Его лицо как будто было выгравировано на страницах книги об отважных приключениях странствующего рыцаря, спасающего женщину, оказавшуюся в затруднительном положении. Он сказал, что его имя Тор, сокращенное от Торстен. У него к тому же имелось тевтонское кольцо, и ей не понадобилось много времени, чтобы представить себе его предка в железных доспехах, скачущего на закованной в доспехи лошади по холодной бесплодной равнине во времена железного века.
В течение нескольких минут она поняла, что встретила мужчину своей мечты. Выглядел он соответственно. Для своих лет был в хорошей форме и не пытался казаться моложе. В молодости он, должно быть, провел много времени на лошади. Кожа на его черепе такая обветренная и изношенная из-за сражений или яркого солнца, что лицо кажется вырезанным из дерева. Под героической и симпатичной маской скрывался вдумчивый интеллигент. Его голос звучат в низком регистре (более низком, чем ее).
Подобное рычание обычно скрывает чувствительность, приобретенную благодаря суровому жизненному опыту. Его английский превосходен, если неуклюжесть бывает превосходна, слова правильны, но, собранные вместе в длинные предложения, они напоминают о нескончаемой норвежской саге. Но, если, общаясь с этим иностранцем, вы будете читать между строк, то сможете понять, что он подобного не предполагает.
— Я живу здесь много лет и стараюсь найти место, где время остановилось бы, чтобы разделить этот момент друг с другом и получить больше, чем просто другой день, — говорит он с легким акцентом; плавные звуки и глубина чувств сохраняются для великих поэтических произведений.
Что это, глубина или просто набор слов, спрашивает она себя. В любом случае его понимание кажется совершенным. Он говорит, но также и слушает, и это отражается в его глазах. В его добрых глазах — огромное взаимопонимание, что-то вроде «мы оба прошли через многое и в конце концов приехали сюда, где время остановилось, чтобы разделить этот момент друг с другом и получить нечто большее, чем просто другой день». Или какая-то другая тарабарщина. Ледяные голубые глаза не увлажняются от желания, как теплые карие глаза Дивальдо. Они холодно смотрят на его музу, женщину средних лет, встреченную им в неприглядном баре, такую же путешественницу, еще одно перемещенное лицо, которое желает быть найденным. По крайней мере, такой она воображает себя в противовес его героической структуре. Поэт держится отстраненно, в отличие от водопроводчика, который немедленно дает вам понять свое стремление проникнуть в ваши глубины и в глубины вашего унитаза. Когда он обнимает ее рукой, это только поэтический жест, в нем не чувствуется пламени желания. Похоже, он испытывает к ней искреннюю симпатию. Он хочет ее душу. Но что делать с ее телом? Наслаждаться им на расстоянии?