Вечером, когда яхту поставили в уединенную бухту, Дени старалась поднять настроение отца, вызвав его на состязание, кто кого перепьет, его излюбленным солодовым виски. И все же алкоголь только сделал Джека плаксивым; он, казалось, был занят лишь подсчетом собственных дней рождения и не обращал внимания на Дени.
– Как мне не нравится все это, – ревел он. – Старость паршивая штука, Дени, и не верь никому, кто скажет тебе другое.
– Ты вовсе не старый, – запротестовала она совершенно серьезно. – Ты только лучше становишься с каждым годом… как доброе красное вино.
– Точно. – Он засмеялся. – А если ты так считаешь, у меня есть мост, который я продам тебе, когда мы вернемся назад.
– Но это так, папа, – настаивала Дени, – ты лучше, чем любой мужчина, каких я знаю…
– Лучше, чем этот молодой жеребец из Греции? – насмешливо сказал он, сверкнув глазами.
– Он? Да тут и говорить нечего.
– Ах, Дени, – вздохнул он, – если бы это было так… – Джек протянул руку, чтобы погладить дочь по обнаженному плечу. Жест казался теплым и любящим, но через миг Джек уже привлекал ее ближе к себе, так близко, что она почувствовала его теплое дыхание у своих губ. Он задышал учащенно, неровно, а его рука двигалась вдоль изгибов ее тела.
Она подумала, что нужно закричать, оттолкнуть его от себя. Однако другая половина ее наполнилась любопытством. А как у нее получится с ним? Не с отцом, сейчас она не думала о нем так. Это был Джек Викерс – самый восхитительный мужчина, каких она знала.
Он придвинулся к ней ближе, возбужденный тем, что она не оказывала никакого сопротивления, и его рука скользнула вниз, к укромному месту между бедрами…
– Папа, – прошептала она тогда, этот маленький протест спонтанно вырвался у нее.
Но он счел ее беззвучный возглас за приглашение и засунул руку глубже, начиная раздеваться.
Она не могла остановить его тогда. Это была жертва, которую ей нужно было принести ради него, сказала она себе, а не отвергать его, что ранит его самолюбие. Она не могла заставить себя сделать что-то, что могло его обидеть, заронить в нем какие-либо сомнения в том, что он не самый лучший. Потому что он был лучше всех… и она хотела его.
– Прости меня, Дени, – сказал он, когда все было позади и они лежали на палубе и смотрели в небо.
Однако прощать было нечего, подумалось ей. Она хотела держать его снова в объятиях, рядом с тобой, чувствовать его внутри себя.
Но он встал и пошел прочь на другой конец палубы. Последние слова, которые он ей сказал, были его мольбой о прощении. На следующее утро его каюта оказалась пустой, а его нигде не было видно. Хоть они стояли на якоре всего в сотнях ярдов от берега, лодка находилась на месте, прикрепленная к консоли. Обезумев от беспокойства, она и Никос обыскали всю яхту, пытаясь найти какие-либо следы несчастного случая – даже, в конце концов, записку.
Однако от него ничего не осталось – ничего, лишь память о том последнем вечере.
Сочувствие греческих властей почти сломало Дени. Она не заслуживала его и чувствовала себя как коварная обманщица, принимавшая доброту и внимание, тогда как сама на деле заслуживала наказания и позора. Дав перед собой обет вечного молчания, Дени поклялась себе никогда не рассказывать никому о случившемся и не порочить имя Джека Викерса.
Когда Дени прилетела в Нью-Йорк, ее встретил легион отцовских приятелей, всеми двигала единственная цель – обессмертить Черного Джека Викерса самым большим шухером, который когда-либо видел Нью-Йорк.
Похорон не устраивали – его тело так и не было найдено, – а кроме того, живой или мертвый, Джек никак не вязался со шмыганьем носом и зубовным скрежетом. Вместо этого устроили празднование, больше и громче, чем даже его свадьба, и все это происходило в «Клубе Черного Джека». Оно началось в семь вечера, явилось триста человек – любимая смесь Джека из шоу-бизнеса, политиков и организованной преступности.
Громче, чем ирландские поминки, непристойней, чем французское кабаре, сборище росло в объеме всю ночь и весь следующий день, пока весь клуб не стал набит людьми, отключившимися прямо за своими столами.
Однако Дени все еще держалась. Если ей и требовалось доказательство того, что другого такого мужчины, как Джек Викерс, уже не будет, то она его получила, в цветистых речах в его память, в песнях, которые орали в честь него. Если прежде она была любимицей завсегдатаев «Клуба Черного Джека», то теперь стала самым важным его членом, персоной, которая могла помочь его друзьям сохранить Джека в памяти живым. Что они могут сделать для Дени? – спрашивали они, эти мужчины, обладавшие властью и влиянием. Что ей нужно? Пусть назовет – и ее желание исполнится. У Дени не было ни желаний, ни мыслей или планов, все затмило горе.