– Я хочу быть похожей на него, – вот и все, что могла она сказать. Они поняли, все эти заслуженные дяди, ведь разве у них не возникало такого желания в то или иное время? Время все излечит, обещали они, а пока они будут рядом, готовые помочь малышке Джека всем, чем только могут. Они брали ее с собой на свои загородные дачи на выходные, обращались с ней как с равной. Говорили с ней о колледже и о ее будущем. Нет, заявила она, колледж – это скука.
Но и праздность не устраивала Дени, и когда она закончила старшие классы, то какое-то время подумывала о том, не стать ли актрисой. «Дядя» Тед Филдинг, продюсер бродвейских мюзиклов, набрал номер телефона – и Дени была принята в Студию актеров, «ателье» Ли Страсберга, где тогда выступали такие знаменитости, как Брандо и Монро, Ньюман и Страйгер.
Она изучала актерское мастерство месяцев шесть, достаточно для того, чтобы понять, что ей очень нравилось стоять в лучах прожекторов… и не нравилось вникать в тонкости роли, детали передачи характера, не нравилась тщательная подготовка, недели рутинной работы, закладывавшей основательный фундамент даже для самой крошечной роли. Нет, Чехов, Ибсен и Теннесси были не для нее, не для Дени Викерс; ей требовались восторг и блеск, и немедленно.
Дени обратилась к «дяде» Гарри Строуду, вице-президенту второй по величине телевизионной сети, отвечавшему за составление программ. Нет проблем. При ее яркой внешности и изрядном обаянии Дени была создана для телевидения, живущего данным моментом, а не прошлым или будущим. Дядя Гарри нашел для нее работу – «погодной девушки», в течение полных двух минут демонстрировавшей свои прелести в живом эфире. Вообще ничего не понимая в метеорологии, она знала, как понравиться зрителям, как хорошо выглядеть, флиртовать и развлекать. Она даже инстинктивно знала, как прикрывать свои ошибки горловым смехом и словами: «Оп-ля! Опять я ошиблась!» – эта ее фраза стала чем-то вроде фирменного лозунга. Появляясь каждый вечер в новом костюме, Дени выжала максимум из своей первой попытки, и вскоре ее лицо стали узнавать чаще, чем лица более серьезных членов программы новостей.
За свой первый кусочек успеха Дени отплатила дяде Гарри уик-эндом, проведенным с ним в постели. Вообще-то, первоначально речь об этом не шла, и, разумеется, он об этом и не думал. Гарри пригласил Дени на выходные к себе на дачу в округе Бакс, просто так, чтобы она немного отошла от городской суеты и немного отвлеклась сердцем после смерти отца. Стоял конец марта, но было уже тепло; в воздухе пахло весной – временем обновления.
Однако для Дени никакого обновления не предвиделось. Она страдала по отцу, мучилась от невозможности снова его увидеть, исправить ошибку, которая привела к такой потере. Однако, сознавая невозможность всего этого, она выбрала себе то, что показалось ей самой прямой дорогой. Хотя Гарри Строуду было шестьдесят восемь лет, он был другом Черного Джека. И хотя его измены жене уже давно ограничивались свиданиями после конца рабочего дня с телефонистками и покладистыми секретаршами, Дени увидела в его лице возможность заполнить вакуум, образовавшийся в ее жизни, – или, возможно, воссоздать тот момент, который ей хотелось оживить и постичь, момент страсти с человеком, достаточно старым, чтобы быть ей отцом. Поздно вечером, после того как жена Гарри уже отправилась спать, Дени предложила себя отцовскому другу. Это оказалось предложение, отклонить которое у Гарри не нашлось сил. А когда он обнаружил знание некоторых извращений, которые, кажется, понравились Дени, он был счастлив продолжить их отношения и после этого уик-энда.
– Почему тебе нравится, когда тебя привязывают? – поинтересовался он как-то раз после одной из дневных «встреч» в отеле, неподалеку от их места работы.
– Зачем тебе это знать? – ответила Дени. – Разве не достаточно, что это возбуждает нас обоих?
В последующие годы ей задавали много вариантов этого же вопроса, и она давала много вариантов ответа. Поскольку в постели Дени была готова доходить до границ унижения, она заставляла мужчин проделывать с ней и ради нее такие вещи, какие многие из них могли только вообразить в самых своих дичайших и болезненных фантазиях – а некоторые даже и вообразить себе не могли. Порой это предполагало не только деградацию, но и боль.