– Нет, – заспорила Стиви, – не может этого быть. Ведь должно же быть что-то, что вы можете сделать…
– Все уже сделано, Стиви. Когда поврежден механизм вот тут, – сказал он, постучав по голове, – иногда он бывает способен починить сам себя… а иногда ущерб уже необратим. – Заметив печаль на лице у Стиви, он добавил: – Единственная причина, почему я говорю тебе это, чтобы ты знала, как тебе повезло. Ты получила второй шанс, детка. Используй его, потому что больше ты его уже не получишь.
Повторный шанс, подумала Стиви, когда доктор ушел. Даже в своих самых страстных поисках надежды она не могла считать Бельвю повторным шансом. И все же… она была жива, ее мозг был цел. В отличие от Кейт она могла надеяться на будущее подальше от этого места, хоть и не имела представления, каким оно будет. Впервые за много месяцев она подумала о себе как о везунчике – по крайней мере, по сравнению с Кейт.
Сознание того, что эта женщина скорее всего никогда больше не испытает самых простых удовольствий жизни и свободы, заставило Стиви еще больше заботиться о ней.
– Эй! – закричала она на санитарку, которая столкнула Кейт с кровати, после того как та намочила простыни. – Нельзя так грубо с ней обращаться, черт побери! Ты не имеешь права обращаться с ней так!
В ответ санитарка бросила в нее грязное белье и доложила врачам, что она скандалит.
Заступничество Стиви заработало ей дозу стелазина; она подчинилась спокойно, не желая рисковать снова вернуться в палату буйных. Много часов она чувствовала себя словно зомби. Руки и ноги казались ватными, во рту пересохло, глаза налились кровью, что хуже всего, она не могла сосредоточиться ни на чем, огромные усилия требовались на то, чтобы поставить одну ногу впереди другой или поднести ложку ко рту, не пролив ее на себя.
Но Стиви не жалела, что попыталась помочь Кейт, пусть даже результатом оказалась черная отметка в ее карточке поведения. Она записала себе в блокнот: «Здесь что-то ужасно неправильно. Не знаю, что именно, но ведь невероятно, что люди, которые должны тебе помогать, используют всю свою силу, чтобы сделать тебе больно».
Часы посещений приносили один и тот же усталый парад родственников, нацепивших на лица маску фальшивого веселья или исполненной долгом решимости, они оставляли писчую бумагу и одежду, книги и журналы. Однако редко доводилось Стиви услышать какую-то настоящую беседу. Ей казалось, будто люди с воли приняли как аксиому, что обитатели больницы были чуждыми им созданиями, пугающими и в чем-то даже неприятными.
Она сказала себе, что ей нечего и надеяться, что кто-то из Забегаловки придет в это ужасное место, чтобы навестить ее; все они следовали утверждению Самсона, что лишь удовольствие стоит чего-то в жизни. Но чтобы как-то утолить обиду от сознания того, что ее забросили, она сказала себе, что и сама не хочет, чтобы ее увидели в таком месте.
Как-то раз субботним утром, когда Стиви гуляла с Кейт по холлу, она заметила, как в глазах Кейт что-то промелькнуло, а голова слегка повернулась к телевизору.
– Ты хочешь посмотреть мультики? – спросила Стиви.
Ответа не последовало. Стиви повторила свой вопрос, когда усаживала Кейт на пустой стул перед телевизором.
– Это Булкинкль и Роки, – проговорила она. – Ты слышишь меня, Кейт?.. Ты что-нибудь помнишь?
Кейт не отвечала, но ее глаза устремились на экран, и поэтому Стиви отступила назад, за сдвоенный ряд стульев, чтобы понаблюдать, может, мультик пробудит забытые воспоминания. Внезапно Кейт встала и пошла к экрану с протянутой вперед рукой. Раздался гневный крик протеста; через секунду ее сшибла на пол плотно сложенная женщина, выкрикивавшая проклятья и сопровождая их суровыми пинками. Стиви бросилась на спасение Кейт, загородила Кейт своим телом и изо всех сил толкнула нападавшую. Прозвучал пронзительный свисток, и тут же появились еще две санитарки, но не успели они разъединить дерущихся, как Стиви увидела блеск металлической пилки для ногтей и почувствовала горячую, обжигающую боль на лице.
– Больше не будешь смотреть телевизор, Пат, – сказала одна из санитарок грубо, пока выкручивала запрещенную пилку из руки плотной женщины и оттаскивала ее прочь.
Стиви начала смеяться от абсурдности всего происшествия, хотя глаза ее заполнялись ее собственной кровью. Более бережные руки прижали полотенце к ее лицу, а сильные руки унесли ее из холла.
– Какой стыд, черт возьми, – произнес молодой врач-ординатор, когда накладывал ей на щеку шов.