– Где ты была? – спросил как-то вечером Кари, и его голубые глаза горели обидой и гневом. – Я был единственным на представлении, чья мама не пришла. Ты не пришла, мамочка. Все говорили, что я был самым лучшим пасхальным кроликом, а ты меня не видела – и теперь уже поздно!
Почувствовав себя виноватой, Ливи стала извиняться:
– Ох, мой сладкий, прости, я так виновата. Я хотела прийти, правда хотела, но сегодня было так много работы, так много деток, о которых нужно было позаботиться, что я просто забыла о времени…
– Но ведь они чьи-то еще дети, – сказал он, и его лицо было все еще обиженным, – а ты ведь моя мама, кажется. Ты ведь обещала мне… ты обещала.
– Извини, Кари. Я очень виновата, что заставила тебя огорчиться. Я постараюсь никогда больше так не поступать. – Как могла она объяснить своему сыну, что дети других людей давали ей чуточку забвения? Как могла она объяснить, что она испытывала, держа ребенка на руках и уговаривая себя, что это ее дитя.
– Папа не забыл бы. Он бы не бросил меня.
Нет, думала Ливи, папа не бросил бы. Кен уже оставил мечту о большой, шумной семье, как у Каллаганов. И Кен уже примирился со всеми их утраченными надеждами и планами.
Или так она, по крайней мере, думала до тех пор, пока не пришла как-то пораньше из приюта Матери Кабрини и не увидела, что автомобиль Кена уже стоит возле дома. За все годы, которые они прожили вместе, он никогда не приезжал из газеты так рано. Может, заболел? Она поспешила в дом.
Он был в своем кабинете, сидел за столом, спрятав лицо в ладонях. Звуки его рыданий наполняли комнату.
– Что случилось, дорогой? О, Кен, прошу тебя, скажи мне, что с тобой?
Он взглянул на нее, и его лицо исказилось от боли.
– Что случилось с нами, Ливи-лув? Что мы сделали не так? Мы ведь так любили друг друга, так любили… Как мы заблудились, Ливи? Как это случилось? – Он спрятал лицо в ладонях, и Ливи почувствовала, как ледяной узел страха появился у нее в животе.
Он любит другую женщину, подумалось ей, вспоминая теперь то, что она нарочно старалась не замечать – вечерами он подолгу оставался на работе, временами она пыталась до него дозвониться и слышала в ответ, что ему нужно сделать то-то и то-то. Знала ли она это уже тогда? Может, была слишком труслива, чтобы прямо спросить его и услышать в ответ, что он нашел женщину, которая сможет излечить причиненную ею боль?
Но когда Кен продолжил свой рассказ сдавленным от боли голосом, Ливи насторожилась. Нет, он говорил не о другой женщине – это был мужчина! То, что она услышала, было невозможным, безобразным и постыдным! И все-таки ее дорогой Кен утверждал, что так оно и есть.
– …Это все моя вина, – продолжал он. – Я не был достаточно сильным, чтобы нести тот крест, который был нам дан, Ливи-лув. Я был так страшно одинок, так… отрезан. Возможно, я никогда не хотел изменять тебе, – сказал он, сделав попытку улыбнуться, которая буквально разбила ей сердце.
Даже когда она опомнилась от ужасных деталей, ее рассудок пытался защищать Кена. Это было вопреки всем ее правилам – страшный грех против человека и Бога, как она знала из катехизиса. И все-таки разве не она была виновата в том, что он чувствовал такое одиночество, что подвергся искушениям? Она опустилась на колени возле его стула и взяла его руку, молча давая себе клятву, что она будет здесь, что они вместе справятся с этой бедой.
– Более того, – произнес он с таким выражением лица, что ее страх перешел в ужас. – Этот мужчина… ОН… он из Белого дома.
– Кто? – спросила она, как будто имя могло иметь какое-то значение.
– Фред Вильямсон, – назвал он имя главы администрации президента.
Затем он набрал в грудь воздуха и выдал еще одну новость:
– Я только что получил анонимное письмо. Кто-то, кому известно… про Фреда и меня. Он… он заявляет, что у него есть фотографии… наших встреч. Говорит, что передаст все это… в газеты на этой неделе.
– О, Боже! – Ливи пыталась понять размеры этой катастрофы – стыд, который не только замажет ее любимого Кена, но и раздавит их семью и даже вызовет скандал в Белом доме. – Чего он хочет? – спросила она, отчаянно пытаясь во что-то поверить. – Денег?
Кен потряс головой. На его лице застыла агония.
– Его интересует президент, не я. Он планирует предать гласности эту историю за день до договора. Я догадываюсь, что записка была послана для того… чтобы предостеречь меня как следует, – закончил он со сдержанным всхлипом.