Такое вот описание без положенного обращения к великому князю и без подписи. Человек, пославший грамоту с купцами, тем не менее, ловко сумел назвать себя, как бы между прочим, упомянув имя свое. Но не просто же развлечь князя он собирался? Ясно, что хотел что-то сообщить об Исидоре, ибо и его упомянул тоже между прочим. И ясно, что очень боялся.
Василий Васильевич и сам не мог бы сказать, почему он ощутил в послании эту боязнь и осторожность, только чувствовал, неспроста все это писано. Были какие-то тут несообразности, странности некоторые, словно бы монах суздальский писал вина прияхом свыше меры. И на эти-то странности и натыкался взгляд при внимательном перечитывании.
Посидев-подумав, Василий Васильевич вдруг взял и выписал отдельно то, что казалось ему неуместным и не сообразным. И оторопел, прочитавши, что получилось: злую же мысль скры в серци своем, мнев себе мудрейши паче всех. Он же подстрекаем сатаною бысть мятежа ради и раскола.
Князь почувствовал, как руки у него похолодели. Это же тайное донесение бедного инока, страшащегося, что будет оно перехвачено доведчиками Исидоровыми. Это предупреждение о мятеже и расколе! Прислано из Флоренции и не ради красот любечских сочинено.
Василий Васильевич встал перед образом Пречистой, плачущей в орешнике. Постоял без просьб, без молитвы, в отрешении. Это всегда ему помогало.
Потом он, взявши писало, решительно начертал письмо к Исидору: «…аще оттуду возвратишися к нам, то принеси к нам древнее благословение, еже прияхом от прародителя нашего Владимира, а ново и странно не при-ношай к нам, понеже аще что принесеши к нам ново, то нам не приятно будеть».
Внутренняя дрожь улеглась, но настоящее успокоение не наступило. Было то не редкое у людей состояние, когда человек, еще не зная, знает. И тревожится, и гневается, сам не понимая, о чем и на кого… Только люди редко прислушиваются к этим темным движениям души.
Василий Васильевич послал все-таки Федора Басенка в Чудов монастырь за Антонием – не имел он никого другого во всей Москве, с кем можно бы делиться сомнениями безбоязненно и с надеждой найти облегчение.
Антоний уже стал монахом мантийным. Василий Васильевич видел через окно, как шел он по деревянным мосткам быстро, будто летел, и шелковая черная мантия, вилась за ним, словно крылья.
Он вошел и остановился с выражением вопроса. Великий князь поднялся навстречу. Троекратно облобызались. Василий Васильевич позавидовал:
– Сколь пушиста да мягка у тебя борода. И когда у меня такая отрастет? Антоний рассмеялся:
– Борода с ворота, а ума с прикалиток.
– Это ты напрасно. Кроме твоего ума, никакой не замыслит, что это с братом моим приключилось. Все твердят: чудо, чудо… Как его понять?
В таибниие было душно, пахло оплывающими свечами и яблоками. За окнами собиралась августовская гроза. Отдаленно погромыхивал гром, и напряженно перешептывались липы в саду. Резкие тени лежали на лице Антония. Глаз не было видно в темных провалах. Худые пальцы сжимали краснощекое яблоко, и голос был севшим, усталым.
– Во времена блаженного Августина [113] тоже, как вот сейчас, много чудес вдруг стало происходить. И император спрашивает у него, вот как ты меня сейчас спрашиваешь…
– И что он сказал?
– Он сказал, что «чудо находится не в противоречии с природой, а с тем, что нам известно о природе». Мы читаем в Евангелия, что Иисус шел по воде, абы по суху… Что это – чудо? Да, по нашему разумению – чудо. Но просто не знаем того, что знал Иисус Христос, не можем сделать то, что мог делать Он.
– Значит, чудо – это удел Бога?
– И человека тоже, если удостоен он Благодати Божией. Брат твой был красен не только лицом, но и душой, вспомни, обидел он хоть раз кого-нибудь в этой жизни?
– Нет, не помню…
– Со многими праведными людьми происходило и происходит такое, что сразу умом не объять. Зайди в любой наш монастырь, где есть истинные подвижники
Божий…
– Антоний, а вот слышал я от тверского Бориса Александровича, что купец у него один вернулся из Индии и рассказывал, что будто там, за тремя морями, есть люди, кои по огню либо по лезвию меча идут и ни ожогов, ни титлов? Тогда, что же – они, значит, тоже праведники?
– Удивляешься рассказам заморским, а сам будто не видел, как по Москве бегал блаженный Максим почти нагим, босой в самые лютые морозы?
– Видел…
– И не удивился?
– Я думал, раз юродивый – значит, уродливый, а с урода какой спрос.
– Нет, князь… Юрод – значит необычный. Мы не можем его понять и почитаем за чудо.