– Из Венеции я хочу свою дорогу торить до Москвы,- шепнул украдкой Фома Симеону, когда оказались они вдвоем на берегу реки во время пересадки с коней на галеры.
Симеон согласно кивнул. Тут они и исчезли, не попрощавшись с Исидором, который продолжал путь по Адриатическому морю, чтобы добраться до Угорского королевства на Дунае, а там уж сушей – на Русь.
Не было у беглецов ни денег, ни защиты, ни знания дорог.
Фома оказался человеком бывалым да пролазчивым. Отыскал он рузариев – купцов, торговавших с Русью и бывших посредниками при передаче на восток разных романских художественных ремесел. На этот раз у рузариев были дорогие предметы церковной утвари – подсвечники, водолеи, чаши, дарохранительницы, оклады книг. Фома обещал им помочь найти на Руси выгодный сбыт их товара, привлек и Симеона, который подтвердил, что в Суздале много храмов и покупатели найдутся.
Поначалу все ладно шло, но, когда показался в виду город Понт, родина Пилата, купцы засомневались, попросили Симеона:
– А не мог бы ты, отец, снять свой крест православный? Да и рясу бы спрятал, мы дадим тебе порты холщовые и рубаху.
Не захотел батюшка Симеон в бродягу рядиться, и Фома поддержал его.
– А когда так, то прощевайте! – И купцы сбросили с возка на пыльную дорогу немудрящие пожитки русских утешественников.
Прошли немного пешком, притомились. Красота кругом и жара. Запахи незнаемые голову кружат. Дорога каменистая белая глаза слепит. Взобрались на холм, где дерево развесистое, одинокое, прилегли в тени. Да и задремали. «Преподобный Сергий, помоги мне заступою твоею», – попросил Симеон, смежая глаза. И минуты, показалось, не спал, только чует, кто-то его за руку трогает, и голос как бы строгий: «Благословился ли ты от Марка, епископа ефесского, по стопам апостольским ходящего?» – «Да, благословил меня сей крепкий муж»,- пролепетал Симеон склеенными от страха губами. «От Бога благословен Марк,- продолжал голос,- ибо никто из суетного латинского Собора не соблазнил его ни ласкательством, ни угрозами. Ты сие видел и тоже не склонился на прелесть, и за то пострадал. Проповедуй же то, что говорил Марк, куда ни придешь, всем православным: пусть содержат предание святых апостолов и святых отцов семи Соборов. Имеющий разум да не уклоняется от сего».
Симеон и пошевелиться не мог, все члены его были скованы, только лепетал: «Батюшка Сергий, ты ли это? Тебя ли слышу?» И видел неясно темный лик в белом сиянии бороды и благословляющие персты в воздухе.
«О путешествии же вашем не скорбите,- будто дальнее эхо, рокотал голос,- буду с вами неотступно и чрез сей непроходимый город проведу вас безопасно. Теперь, восстав, идите».
Симеон разлепил глаза, не понимая, где он находится и что с ним. Прямо над головой на темно-синем небе, таком темном, таком синем, какого не бывает на Руси,- резные широкие листья дерева неведомого, и кажутся они даже черными, хотя солнце все кругом заливает.
А голос приснившийся продолжал договаривать, но уже прерываясь и пропадая: «…прошед немного… место увидите, где две палаты и подле них жену… именем Евгения… примет вас в дом свой и успокоит… а потом вскоре…»
И все пропало. Симеон вскочил.
– Хлебушка бы теперь, зевай, сказал Фома, мя-гонького, с угольком на боку запеченным. Надоела еда ихняя. А ты и мяса не ешь. Ослаб, поди, совсем?
– Видение я имел… в тонком сне,- признался инок.
– Ну-ка, к добру иль худу?
– Что ты как спрашиваешь? Чай, не домового я видал.
– Иль каши! – мечтательно продолжал Фома.-
Гречишной. В горшке. Чтоб выперло. А сверху – корочка красная. А? Из печки на ухвате стряпуха несет. Сама бока-астая!…
Симеон невольно засмеялся:
– Эк, бес-то тебя донимает, боярин!
Фома тоже засмеялся:
– Прости, батюшка. Это с голоду у меня, с устатку. Все брашна мерещатся. Ну, скажи, тебе-то что пометилось?
– Не пометилось, а видение,- потупился Симеон.- Сергия я видал,- закончил он шепотом.
– Иль вправду? – обрадовался боярин.- Теперь не пропадем! С преподобным нашим не пропадем. Он с худым не является. Моли Бога о нас дальше, батюшка Сергий! – Фома перекрестился и встал.- Ну, побредем, отец! Лепота кругом – око радует, а брюхо подлое урчит и радоваться не дает.
С холма, насколько хватало зрения, простирались во все стороны виноградники, лилово-голубые в знойной дымке. А воздух нежил, хотя и пекло.
– Мы привыкшие,- легко сказал Симеон, препоясываясь потуже.- Низшее не может осилить высшее, то ись брюхо – глаз. Я вот что тебе скажу,- продолжал он, спускаясь по тропинке впереди Фомы.- В некоем монастыре греческом повадилась братия в огород ходить и с огородником воевать, овощей с него требуя сверх трапезы. А игумен говорит: это сатанинское дело и ему не следует быть. Как ты преодолеешь страсти и осилишь труды, когда тебя даже овощ побеждает?