Под конец собора от имени святителей и князей епископ Иона сказал, обращаясь к Василию Васильевичу:
– Государь! Мы все дремали в растерянности, ты один за всех бодрствовал, открыл истину, спас веру! Собор решил, если митрополит Исидор опять станет упорствовать, созвать новый Собор, который будет вправе приговорить его к смертной казни через сожжение или засыпание живым в землю.
6Как сумел Василий Васильевич проявить такую ясность мысли, как смог взять на себя целиком всю ответственность и принять столь решительные действия? Не он один знал все уставы Православной Церкви и мнения святых отцов о Символе Веры. Многие одушевлены были ревностью к чистому учению Церкви, однако всю Восточную Европу проехал Исидор, более года проповедуя и превознося Флорентийскую унию, и ни один государь не ветупил с ним в прения. Надобно было ему добраться наконец до Москвы, чтоб услышать, как тот самый «князь великий млад есть и той в моей воле» назовет его принародно лжепастырем и губителем душ! Да, именно эти страшные слова были брошены князем Василием в лицо Исидору с надеждой вызвать в отсвет оправдания и раскаяние. Однако – ничуть! Как провозгласил Исидор смело унию и поминовение папы вместо патриарха, так и остался непреклонным, Священному Собору Московской митрополии повиноваться не хотел, угроз не убоялся, всем говорил, что не он, а сам великий – князь раскается и велит освободить его из-под стражи. В ответ Василий Васильевич приказал усилить стражу, не без основания полагая, что могут найтись у папского легата сообщники и доброжелатели.
Но и к какому-то окончательному решению надо было приходить, определять судьбу Исидора, искать и утверждать нового митрополита.
Антоний, который первым стал относиться к присланному из Византии архипастырю без полного доверия и который вполне одобрял неприятие унии и ее возглащетеля, сейчас советовал Василию Васильевичу не торопиться, быть осмотрительным. Особенно же смущали Антония угрозы смертной казни.
– Дознайся прежде, княже, что заставило Исидора стать таким горячим сторонником объединения церквей,- говорил он.- Это важно знать. Вспомни, ведь еще к Владимиру Святому приходили послы от папы римского [121], навязывали свою веру, и сколь многие потом подступались: Тевтонский, Ливонский ордены… И теперешние происки, надо думать, не последний раз. Манила и манит наша земля просторная и изобильная. Согласился Исидор Риму служить. А почему?
– Как почему? – удивился Василий Васильевич.- Известное дело: предательство, измена вере.
Антоний нехотя согласился:
– Пожалуй… можно и так считать. Но ведь многие, хоть Авраамий суздальский, тоже согласились подписью своей эту измену утвердить.
– Они по принуждению! Иные, впрочем, были папой подкуплены. Стой-ка, может, Исидор тоже… подкуплен? Много злата получил?
– Ошибаешься, князь. Он в деньгах папы не нуждается. У русского митрополита доходы больше, чем у папы римского.
– Но другие же брали!
– Брали греческие епископы, потому что вовсе нищие.
– А может, тут только искательство почестей внешних, а?
– Что ж, может, и это низкое побуждение подстрекало. Только, думаю, не оно одно.
– Так можно ли истины-то допытаться?
– Да спроси ты самого Исидора по-доброму, по-сердечному?
– По-сердечному? Думаешь, скажет? – Василий Васильевич был озадачен.
– Дак ведь и он во Христа верует,- улыбнулся уклончиво Антоний.
– Может, и пойду к нему,- в раздумье проговорил Василий Васильевич.- Только потолкую еще допрежь с самовидцами.
А кто они, самовидцы-то? И много ли их? Авраамий суздальский уж ничего нового не добавит. Симеон, отсидев в железах плен смоленский, тоже как-то будто умом повредился: только Исидора бранит да Троицкую обитель просится на жительство. Василий Васильевич обласкал его, как мог, за отважное предупреждение о кознях Исидоровых на Флорентийском Соборе, но Симеону ничего и не было нужно, тихим сделался, в мечтаниях пребывает, а поговаривают даже – мол, чуть не в прелесть впал от переживаний и что-то тайно пишет, про свое долгое путешествие вспоминает.
Оставался один Василий, он же Полуект Море. Снова был он призван пред очи княжеские, с недоверием глядящие, для расспроса пристрастного.
Великий князь начал издалека:
– А что, Полуект, ты в Ферраре да во Флоренции ходил ли на богослужения латинские?