– А праздника Покрова, кажется, и в Греции нет? – рассеянно обронил Василий Васильевич, притворяясь, что не слышал последних слов.
– В святцах отмечен день, но так, как на Руси, не празднуется. Тут вы выше самой Византии взошли.
– Веруем, что под Свой омофор приняла Богородица святую Русь.
Исидор никак не отозвался. Теперь он прикинулся тугим на ухо.
– Не забыл небось решение нашего Собора? – продолжал князь.- Покаешься в измене вере нашей, проклянешь ересь, я первый приду под твое благословение.
– Покаяться для меня – значит предать самого себя, изменить делу, коему я жизнь всю решил посвятить.
– Это латинской-то ереси?
– Напрасно, царь, хочешь меня на слове изловить. Я родился и умру в православии. Но греко-кафолическая [122] и римско-католическая Церкви суть части Единой Вселенской Церкви. Разница между ними сводится лишь к разным видам благочестия и благомыслия.
– Нет, преосвященнейший! Благочестие может быть и разным. Оно разное у нас, у болгар, у греков. Но богомыслие, оно одно-единственное, и возможно только при участии Животворных Таинств.
– Нельзя, царь, походя говорить о столь важных и страшных понятиях, как Таинства Животворные, надо уметь принимать мир Божий, благословлять и облагораживать его.
– Согласен, но облагородить мир можно, только искореняя ересь, не отдавая дело Божие в руки диавола и злодеев его. Римско-католическая церковь, за которую ты стоишь, и не Церковь вовсе, а еретическое сообщество. Дева Мария у них плотяная, с обличьем грешным и выпуклостями телесными, а в одеждах – складки смутительные. Как же ты, монах и митрополит, православный, польстился на этакое святотатство?
– Не на это я польстился,- тихо вставил Исидор.
Но Василий Васильевич по неопытности своей в такого рода спорах уже разгорячился сверх меры, для убеждения применяя более силу чувств, нежели тонкости знания, в которых уступал, конечно, Исидору, знал это и оттого раздражался все сильнее, так что слышать уже ничего не хотел и не мог, кроме себя самого:
– Не первый раз проникает на Русь римская гонительница веры наших отцов, и мы должны противостоять ей, как противостояли наши братья-христиане гонениям язычников и иудеев. А ты тоже гонителем ведь стал, дерзнул за всех православных решать.
– Не дерзал и не дерзну, поелику Сам праведный Судия Христос Бог наш будет меня судить,- сказал Исидор.- От юности лет обличаешь ты меня, и юности твоея ради, прощаю тебе предерзости говоримыя.
– А не гордишься ли ты, Исидор, не возносишься ли? Ты хочешь сказать, что я, хоть и великий князь, не имею права осуждать тебя как слугу Божьего?
– Думаю, так оно и есть.
– Но ведь и это тоже ересь латинская! Папа мнит себя наместником Бога на земле, и все цари, императоры, государи лишь слуги его, не так ли?… Значит, забыл ты, что наша Православная Церковь почитает царскую власть Богом данной? Или не грек ты, Исидор? Какого ты рода-племени? Не Иудина ли колена?
Исидор поднял на него взгляд в упор. В черных глазах была такая мольба и отчаяние, что Василий Васильевич даже отпрянул и замолчал. Исидор снял дорогую митру, обнажив седую лысеющую голову, выдвинул из-под стола круглую лубяную коробку, поставил в нее митру, неторопливо приладил крышку и вернул коробку назад.
Василий Васильевич все молчал.
– Я не просто грек, но, может статься, последний и единственный грек, который столь сильно любит свою милую Грецию, что не знает ничего превыше ее,- заговорил Исидор.- Турки стоят под стенами моей столицы и открыто грозятся исполнить завет Баязета, который клялся водрузить знамя Магомета над стенами Константинополя и хвалился, что лошадь его будет есть овес на престоле Святого Петра… Поверь, Василий Васильевич, это пострашнее латинской «ереси». Да, я как будто бы изменил отеческой Вере, но единственно в надежде спасти Отечество с помощью папы и западных государей. Когда просил я душой и сердцем соединиться с римлянами, не о своей славе и почестях помышлял, но безопасность Отчизны и мир Церкви для меня превыше и прелюбезнее всего. И когда восклицал я – да веселятся небеса и земля, я видел в грезах землю и небеса воскресшей великой Византийской империи.
Василий Васильевич слушал неожиданную исповедь Исидора со смешанным чувством. Если и не все было правдой в его словах, то все же- правдой. Ведь и Антоний внушал: спасешь державу-спасешь и веру, а веру спасешь – душу спасешь!
Молча поднялся Василий Васильевич, и сразу же очень готовно встал с лавки Исидор, во взгляде его было кроткое ожидание. Не мог отмолчаться Василий Васильевич, но и сказать того, чего ждал Исидор, тоже не мог. И он спросил: