6 июля вышли к реке Каменке, расположились станом у Спасо-Евфимьева монастыря возле Суздаля. Сторожа донесла, что неприятель идет на сближение. Воины надели кольчуги и шлемы, подняли знамена, Готовясь к битве.
Василий Васильевич снял свой золотой шлем, который был тяжел и непрочен, служил лишь для красы, и надел стальную мисюрку [128], которая защищала не только голову, но и шею с предплечьями. Кроме меча двуручного, вооружился еще и протазаном на длинном древке.
Долго ждали татар и, решив, что они опять струсили, вернулись на стан.
Эта победа была еще более легкой, чем весенняя, не грех было ее и отметить. Василий Васильевич пьянствовал с князьями до полуночи, измеряя доблесть богатырскую способностью перепить других и принять елико возможно больше водки и медов.
При восходе солнца 7 июля великий князь отслушал заутреню, а затем хотел с перепою опочинути. Взял в руки походный двойчатый кубок, примерился, вина ли светлого мозельского сперва попить, из другой ли половинки кубка меду черемхового отведать. Не успел ни одной крышки отчинить, как ворвался в шатер Басенок:
– Гонец от сторожи, государь! Татары переправляются через реку Нерль! Я ухом к земле приложился – слыхать их топот!
Отбросив непочатый кубок, великий князь схватил медную трубу, объявил подъем воинству. Надел вчерашние доспехи, вооружился и велел строить рать. Под гром труб и удары бубен, с распущенными хоругвями Василий Васильевич пошел во главе полков навстречу неприятелю.
А его искать не пришлось. Татары изготовились для боя вблизи того же Спасо-Евфимьева монастыря, растянувшись по неубранному ржаному полю.
– Однако их раза в три поболее, чем нас,- озадачился подсчетом Федор Долголдов.
– Да нет, не в три… В два, может, раза – да, побольше, только нам ли их бояться! – возразил князь Василий Ярославович Боровский, словно желая напомнить, что не зря дед его Владимир Андреевич после Куликовской битвы получил прозвание Храброго.
– И то так! – поддержал отчаянный воитель Юрий
Драница.- Прошло время, когда русские боялись имени татарского, теперь мы их бьем почем зря.
Василий Васильевич видел, что не просто храбрятся eгo воеводы, что все ратники ни о чем другом не мыслят, как только о победе. И он не стал их удерживать.
Первым же ударом русская конница обратила татар в бегство, начала их преследовать, а наиболее храбрая горстка воинов уже настигала обоз царевичей. Василий Васильевич видел с седла своего рослого коня, что татары бегут не все, а затягивают русских лишь по центру. Только сейчас вспомнил, что и поныне татары продолжают придерживаться в войне заповедей Чингисхана: не начинать битву, если не имеешь двойного или тройного превосходства в людях, а начав сражение, притворно отступать, чтобы внести расстройство в ряды неприятеля.
Татары, достигнув заранее, видно, отмеренного рубежа, резко удержали своих коней, ощетинились копьями.
И тут же послышался боевой клич слева:
– Ур-р!…
– Ур-р! Ур-р! – долетело и справа.
Московские полки оказались в кольце.
Никто не дрогнул, никто не уклонился от боя, никто не просил пощады. Сеча была кровавой – грудь в грудь, убитые не падали в тесноте схватки, упавшие на землю живые не могли встать, испуганные лошади с дикими всхрапами давили копытами всадников своих и чужих, без разбору.
Татары потеряли не меньше пятисот воинов. Еще большие потери понесли русские.
Иван Можайский, оглушенный ударом копья, свалился на землю, но оруженосцы сумели подсадить его на другого коня, который и унес Ивана с поля боя. Спасся и Василий Боровский. А Михаил Верейский попал в руки татар.
Василий Васильевич дрался до последних сил, как простой ратник, и тоже был пленен.
Татары праздновали победу. На радостях выжгли несколько окрестных сел, два дня пировали в Спасо-Ев-фимьевом монастыре.
…Он открыл глаза оттого, что кто-то щекотно и нежно касался его лица. Пахло спелым лугом, кровью, лошадиной мочой. Пустое небо, покачиваясь, плыло над ним, скрипели колеса. «На арбе везут,- отрешенно подумал великий князь.- Куда? Все равно». Высокие травы задевали его по лицу. Он испытывал неслыханный покой. Будто впервые видел и высокое небо, и краешком глаза – зелень трав, ласково задевавших по его лицу. «Я у татар?- спросил он себя.- Где я? Ну и пусть». безразличие ко всему владело им.