– Как он там? – раздался сбоку чей-то знакомый голос.- Не помер?
– Лежит… в однодышку дышит.
– Хоть бы довезти!… Далёко еще?
– Кто ж знает? Мы теперь люди подневольные. Василий Васильевич узнал усталый голос Федора
Басенка.
– Глядеть страшно,- сочувственно сказал первый голос – Ни в живых, ни в мертвых.
– А ты и не гляди! – зло сказал Басенок.
«Мы в плену»,- понял Василий Васильевич. Жажда мучила его, но не было сил спросить воды. Орел, распластавшись, кругами ходил в вышине, все так же скрипели колеса и что-то попискивало, позвенькивало в траве, не переставая. Боли он не чувствовал, потому что не чувствовал своего тела. Его не было. Только гудела голова, лежавшая от тела отдельно. «Может, отхожу я? – подумал Василий Васильевич. И эта мысль не испугала его- даже лучше… коли так. Многое со мной бывало, но эта-кого еще не случалось. Я знал унижение и почет, лесть и ненависть ко мне, но такого еще ни разу не испытывал, чтоб голова от тулова отдельно. Мне изменяли, и я предавая тех, кто любили меня, я достоин и худшего, чем сейчас. Но как странно, как хорошо, Боже мой, плыть вот так среди трав…»
Внезапно он испытал приступ тошноты, в глазах замелькали пики, копья, сулицы, сшибающиеся мечи и сабли, послышались глухие удары ядер на ремнях, хрястанье шестоперов и булав. «Это мне кажется,- пытался он постановить смертную круговерть,- это я только вспоминаю, все прошло и кончилось, все прошло».
Белый орел с черными перьями на концах крыльев опустился на край арбы. Струи крови текли у него по шее и по груди. Он сложил крылья и топтался по грядке. А глаза у него были человеческие, страдающие.
– Зачем? – громко крикнул великий князь.- Зачем всё?
Но его никто не услышал. Опять то же слабое попискиванье, монотонное шуршание сбруи и травы, сминаемой колесами.
«Я брежу,- попытался внятно сказать он и прогнать этот бред. Оскаленные рты, остекленелые мертвые глаза метались веред ним, незнакомые ратники в дощатой броне, в невыделанных кабаньих шкурах вместо кольчуг…- Это новгородцы?… Меч стоит три коровы… Щит с кольчугой – шесть коров. Вооружение одного настоящего ратника стоит двух объезженных коней или десяти коров… О чем я думаю? Какое это имеет значение?… Где мой колонтарь [129]? На мне? Почему я его не чувствую? Он должен хорошо защищать мне и спину, и грудь. Он из металлических пластин. Говорят, что их пятьсот, откованы, золочены через огонь, все состарены крепко, мастера делают колонтарь по пять-шесть месяцев… Может быть, я убит уже? Где моя сетка кольчужная от пояса до колен? Я не чувствую ног. А руки?» Он попытался поднять правую руку и, скосив взгляд, ужаснулся, увидев нечто распухше-черное, обмотанное по пальцам заскорузлыми от крови тряпками.
Морда верховой лошади возникла рядом с тем, что еще вчера было его рукой. Серпики татарских глаз с любопытством глядели на него.
– Где там наш дарагой? Жив? Не дадим умереть.
Русский канязь – ценная добыча.
Гортанный смешок.
Жесткие ладони приподняли его голову, рванули крест-тельник с шеи. Боль была такая, что тьма сомкнулась перед Василием Васильевичем, поглотив небо. Он не издал даже и стона и не слышал, как Басенок ругался с молодыми царевичами, как Мамутек свистал плеткой над его неподвижным телом, с хохотом отталкивая боярина:
– В Москву отошлем. Вон Ачисан отвезет. Лови,
Ачисан! Пускай в вашем улусе знают, что канязь Василий побежден и наш пленник.
4Плен государя – его личный позор и горе подданных. Но Василий Васильевич пленен был, когда потерял сознание от многочисленных ран и язв. Правдивый летописец занесет потом в свиток: «Сто татаринов паде от руки великого князя; на самом же многи быша раны; у правыя руки его три персты отсекоша: только кожею удержашася. Левую же руку насквозь прострелиша, и на главе его бяше 13 ран; плеща же и груди от стрельного ударения и от сабельного, и брусны его бяху сини, яко и сукно».
«Сто татаринов», вне сомнения, условно сказано, просто ведомо, что многих сразил великий князь, а сколько именно, разве сочтешь? Но тринадцать язв на голове, три отсеченных пальца – это все будет точно сосчитано и оплакано матерью и женой его, когда он вернется из плена в Москву.
Что же касается горя подданных, то оно было столь велико, что народ московский на некоторое время в оцепенение впал и утратил способность к самообладанию и рассудительности. Посчитали, раз сам великий князь в плен попал, значит, уж очень велика сила татарских царевичей. И как всегда в смертельно опасное время, бросились искать убежища за каменными стенами Кремля сбеги из окрестных пригородов, монастырей, погостов, сел. Бросали хозяйство, имущество, скот, брали с собой лишь самое необходимое на время сидения в осаде. И как во время нашествия Тохтамыша, оказалась Москва без предводителей, и власть взяла в свои руки чернь.