Пировали два дня. Мурза охоч был и до студня из яловчины, и до лебедей под взваром с топешками. Особенно полюбилось ему, как в Угличе разделывают барана. Не так, как в Поле, не все в один казан, а с толком, с разбором: грудинку во щи, почки в жаркое, рубец начиняют кашей, печенку иссекают с луком, легкие с молоком и куриными яйцами.
По случаю особо торжественному главные блюда подавал сам повар, спелый молодяк по имени Прокоша. Белозубый, с круглыми серыми глазами, был он опрятен и ладен, быстр на ногу и приветлив. И хоть густой курчавец на голове был подвязан косым белым платком, а грудь и живот – запоном, никому бы в ум не вспало при взгляде на Прокошу даже усмехнуться на его бабий убор – такие были у него могучие волосатые руки и ноги в белых портах, что столбы. Быку голову одним крутом свернет, вот что думалось при взгляде на Прокошу.
– Карашо готовишь, маладец,- похваливал мурза.- У восточных народов есть говорение: делай, что велят старики, ешь, что приготовят молодые.
Прокоша осветил весь стол своей улыбкой.
– Почему такое говорение? – продолжал мурза наставительно, хотя язык у него уже явно турусил: на питье неразборчив был мурза – гнал в свой бурдюк подряд пиво, брагу, меды, вино слабое – фряжское и вино крепкое – водку. Шемяка подливал и радовался: «Пей, пей больше, я не обеднею!», ждал, охмелеет Бегич – язык у него развяжется.- Такое говорение есть восточная мудрость! – наконец, осчастливил Бегич хозяина.- От молодых идет в еду здоровье! Пачему мы кушаем руками? С рук идет здоровье прямо в рот. А стариков кормят руками молодые девки. Девка лепешку на ляжке раскатывает – почему? Потому что от ляжки ее идет в тесто здоровье!
В этом месте восточного поучения Прокоша нечаянно прыснул. Не потому, что неучтив был, а просто смешлив. Шемяка не укорил любимца, только поглядел уныло. Сам он, как ни старался, делался во пиру скучнее и скучнее, чуял, что решено за него все царем казанским до мелочей.
– Лысому не верь, а с курчавым не вяжись. Это нашенская, русская, мудрость,- сказал Шемяка.- Иди, Прокоша, неси перемену.
И печиву отдал мурза должное: знал он одни лепешки, а тут – блины, пироги с сыром, хворосты из тянутого теста, левашники, курники, оладьи, сырники. Но вот рыбу есть не желал, как ни потчевал его Шемяка лососиной карельской, белорыбицей волжской, осетриной шехонской.
Наконец на третий день мурза отпыхался, отпоил его Прокоша коровьим молоком, хотя гость желал кобыльего.
– Жив остался и радуйся! – приговаривал курчастый Прокоша, заглядывая в его мутные глаза.- Мы тя накормим до усраной смерти, удержу на тебя нет.
Когда же гость извергнул из себя, что не смог вместить, Прокоша подал мутного, пыряющего в нос рассолу, и мурза окончательно ожил. Тогда и разговор пошел прямее, без виляний и ссылок на восточную мудрость.
Ярлыка на великое княжение Улу-Махмет дать не мог, потому что хоть он и царь, однако уже не хан Золотой Орды. Нашелся иной злокозненный ход: Василия Васильевича надо держать в неволе вечно, а Шемяке как старшему в роду Калиты быть великим князем под верховным правлением царя казанского.
Шемяка ни обиды не выказал, ни торговаться не стал, рад был и такому повороту. Заботило его только, каким образом да как скоро все въяве станет. Но и эту гребту царь взял на себя. Надобно поехать в Казань скрепить решение взаимной договорной грамотой.
Шемяка готов был хоть в сей же миг ногу в стремя просунуть, но Бегич сказал, что самолично князю ехать нет нужды, вместо него сделать это может кто-то из его людей, гораздых грамоте. Гораздее дьяка Федора Дубенского в уделе было не сыскать, и Шемяка отправил его с мурзой, обоих наделив сверх меры, золотом и рухлядью, дав по четыре заводных лошади.
3Москва лежала в руинах, и Углич-городок – Москвы уголок – стал на время средоточием политических страстей. Стражники замаялись отпирать-запирать ворота крепости: то гонцы, то князья с боярами – и верхоконные, и в крытых возках – из самых разных городов Руси, ближних и дальних.
Всем гостям своим радовался Шемяка, но с нетерпением ждал того вестоношу, который должен был примчаться из Казани. Минули все сроки, уж стал подумывать Шемяка о посылке нового дьяка, как Федор Дубенский явился наконец.
Не в том обличье, однако, явился, в каком ждал его князь,- ровно собака побитая. Глаза прячет, язык не ворочается.
– Да ты, никак, пьян? – разъярился Шемяка.
– Ни в одном глазу, князь, вот те крест.- И Федор бухнулся в ноги.
Шемяка грубо поднял его, ткнув носком сапога в бок:
– Где грамота?
Федор подавленно молчал.
– Где, спрашиваю, договорная грамота с царем казанским?