– Нет, князь, грамоты… И не будет,- отважился на ответ несчастный дьяк.- Улу-Махмет долго ждал нас с Бегичем в Курмыше, долго ждал, надоело ему ждать…
– Ну, ну, не тяни!
– Надоело ждать, а Василий Васильевич, который при нем был пленником, и сказал ему: «Не вернется Бегич, ибо убил или в поруб посадил его Шемяка, чтобы без твоего ведома править».
– И царь поверил?
– Надо быть, да… А может, нет.
– Так да или нет? – Шемяка в ярости схватил дьяка за расшитый ворот кафтана, дернул на себя: – А ну, дыхни! Гм, не разит… Отвечай тогда: да или нет, поверил царь Ваське или нет?
Федор успокоился, отвечал вразумительно:
– Не вем, потому как Улу-Махмет шибко торопился в Казань, замятия там началась. Мог и не поверить Василию, стребовал с него выкуп серебром и отпустил в Москву с полтысячей конных татар, чтобы они тот выкуп стребовали и доставили.
Шемяка верил и не верил дьяку, да и не заботился знать истину, он только чувствовал, что ни при каких условиях не сможет смириться с крушением надежд. После недолгого раздумья велел:
– Пиши грамоту к царю!
– К какому, князь, царю?
– Да ты что, сбрендил? К царю казанскому Улу-Махмету.
Федор опять забегал глазами, выдавил из себя:
– Нету Улу-Махмета… Замятия [132] там, я сказал… Мамутек, сын его… Сначала князя монгольского Либея, который Казань взял, пока Улу-Махмет отсутствовал, на Русь ходил… Так вот, сначала Мамутек Либея зарубил и объявил себя царем, а как Улу-Махмет из Курмыша прибыл, то и его, отца своего то есть…
– Ты видел Мамутека?
– Нет, княже. Я в Казани не был. И в Курмыше не был. Мы с мурзой Бегичем плыли по Оке от Мурома к Нижнему. Узнали все то, что я тебе сказал, вертаться к тебе хотели. Пошли от Дудина монастыря в Муром. Я потаем сбег, а Бегича схватил Оболенский, наместник великого князя Василия…
– Какого такого «великого князя Василия»? – взревел Шемяка.- Я – великий князь, понял?… Пошел вон!
Дьяк проворно, радуясь, что тяжкий разговор кончился, выскользнул из горницы.
Шемяка стоял у распахнутого окна, смотрел на реку и бесконечный, за дугу овиди [133] уходящий лес. Почудилось ему, что из чащи долетело удвоенное эхо: «Я – великий князь! Я – великий князь!» И понял – не просто в гневе выкрикнул дьяку, а самое сокровенное выдал, с чем сжился и с чем расстаться уж нет сил.
Но как же быть с Василием Васильевичем? Он в Москве сейчас, пусть в сгоревшей, но – в столице…
С левого берега Волги возвращавшиеся из лесу с пчелиными колодами-ловушками бортники тянули веревкой паром, что налажен был близ Телячьего переката. Наблюдая, как медленно, натужно, грудя тупым носом уже покрытую шугой и ледяным крошевом воду, передвигается бревенчатая сплотка парома, Шемяка вспомнил такую же переправу на реке Неглинной в Москве. Детьми он и брат Василий играли там жарким летом, когда гостили в Кремле у дяди Василия Дмитриевича. Возле мельницы-мутовки река расширялась, и для тех, кто хотел перебраться на другой берег, чтобы попасть в Арба-ат или Ленивый Вражек, налажена была переправа. Один раз увязался с Юрьевичами шестилетний Василий, наследник великого князя. Весело было перетягиваться туда-сюда, держась за осмоленную веревку. В одно из причаливаний на той стороне маленький Василий увидел нарядную бабочку, погнался за ней, несколько раз падал на землю, чтобы накрыть ее своей тафьей, да все неудачно, потому что шапочка его, расшитая золотом, была мала и сминалась, как тряпица, бабочка каждый раз успевала сняться с цветка, он гнался дальше за ней… Юрьевичи ждали, пока он вернется, а Васька Косой и скажи: «Давай бросим его тут». Согласно прыгнули на плот, в один миг переплыли к кремлевской стене, очень довольные собой. «Пусть сам теперь тянет к себе бревна, вот уж попердит! – сказал Шемяка, а брат выхватил укладной ножик и – ширк! – разрезал веревку. Спрятались за кусты прибрежного тальника, наблюдали сквозь листву, давясь от смеха, как будущий великий князь с ревом вытянул пустую веревку.
Досталось тогда братьям от отца за эту проделку.
– Вот так я сейчас должен обрубить веревку, и пусть Васька плачет на том берегу! – сказал вслух, как поклялся, Шемяка, сразу сбросив охватившее его кратковременное уныние и снова утверждаясь в решении: – Я – великий князь!
4Зима пала рано, с обильными снегами. Ехать можно было только в одну лошадь, потому пришлось троечные сани запрягать гусем – вереницею, как летят дикие гуси. Коренник был запряжен в оглобли на длинных веревочных постромках, перед ним шли вторая и третья лошади. Через лес по узкой дороге езда была удобна и быстра, лошади, боясь утонуть в сувоях снега, не сворачивали с бойной дороги, все три бежали быстро, но как только вышли в открытое поле, стали сбиваться, надо было их снова перепрягать из гуськовой в обыкновенную упряжь. Делать это приходилось часто, потому что путь из Углича к Твери пролегал по левому берегу Волги, где леса перемежались луговыми низинами и глубокими впадинами.