Бояре Константиновичи, сопровождавшие Шемяку, делали все сноровисто и умело. Один из них был вершником – вел переднюю лошадь, сидя в седле; второй ухабничим – следил, чтобы не занесло и не опрокинуло сани; старший из братьев, конюший Никита, закутавшись в тулуп, сидел на облучке крытого возка, следил за дорогой и за лошадьми. Именно Никита после первого привала в попутном сельце предложил съехать с проселочной дороги на лед Волги, которая встала надежно и еще не занесена глубоким снегом.
Так и поступили. На льду полозья саней не скрипели, а лошадиные копыта бухали по льду гулко, с протяжным, застывающим в морозном воздухе звоном.
Под вечер разыгралась метель, ехали почти наугад, но лошади бежали безнатужно, не требовалось даже и погонять их.
– Ишь, как одры [134] наши разбежались! – ликовал Никита.
– Словно под уклон несемся! – радовался и Шемяка.- Эдак мы сами не заметим, как в гостях у Бориса Александровича будем.
Первым рассмотрел в белесых сумерках очертания городской крепости Никита. Узнавал и не узнавал города.
Попался пологий съезд, выскочили на берег. Перед городской стеной тянулся заваленный снегом ров, утыканный чесноком [135].
– Вроде бы в Твери я таких колов не видел,- озадачился Никита, а малость погодя понял все: – Так вот отчего лошади прытко мчались…
– Что такое? – отвернул высокий ворот тулупа Шемяка.
– Приехали, князь!… В Углич прибыли, домой… Река-то там переверт делает, а мы, стало быть, не углядели, кругом-кругом и взад взяли…- Никита объяснял многословно и суетясь, понимая, что виноват он один и что гнев князя может быть очень страшным. Пока въезжали во двор, пока распрягали лошадей, он все соображал, как избежать опасных объяснений.
Войдя в княжескую горницу, повесил на грудь лохматую рыжую голову, сказал голосом вовсе не виноватым, даже бодряческим:
– Князь, не вели казнить, вели слово молвить.
– Ну-ну, молви. А я послушаю,- недобро согласился Шемяка, но от рукоприкладства воздержался, хотя очень не прочь был в такой-то досаде. Просто руки были заняты – оттирал уши помороженные.
– Есть в Москве один ближний боярин великого князя, с которым мы давно в сговоре и согласии. Важный боярин, он тебе дороже целой ратной дружины.
Шемяка слушал недоверчиво, уж слишком хорошо бы это было. Буркнул:
– Кто такой?
– Иван Старков.
– Знаю. Татарская морда, а Ваське предан, как собака.
– Может, и собака, но такая, за которой палка не пропадет.
– А какую такую палку Ивану помнить? Он всегда в чести у Васьки был.
– Не всегда. Он хоть и, верно, из татар происходит, но не из тех, что в Казани. Обрусел, а старые счеты помнит. Великий князь с казанцами дружит, сам знаешь. Еще летошный год он посылал на Брянск и Вязьму двух царевичей, что на службе в Москве, Иван наотрез отказался идти в поход. За это Василий Васильевич пригрозил, что, возьмет на себя все имение Старкова, а оно у Ивана бо-о-огатое!
Сначала Дмитрий Юрьевич протянул по-матерному всю родню и Старкова, и Никиты, какую только мог вспомнить, но к концу седьмого колена подобрел голосом, даже повеселел, отвел, видно, душу:
– Когда так, ладно. Сейчас я грамотку сочиню. Дескать, поздравляю тебя, старший брат, с выходом из плена.- Шемяка хитро прищурился.- Сижу, мол, в Угличе, жду твоего слова, а сам тем временем в Тверь, а-а?
– Так, так, княже, жди там, я же поскачу в Москву с твоей грамотой, все буду ведать через Ивана и дам тебе знать, когда выпадет удобный случай войти в Москву.
Наутро крытая повозка Шемяки с дюжиной заводных лошадей пошла по проторенному пути на Тверь, а Никита с двумя верхоконными слугами повез грамоту своего князя в Москву дорогой через Переяславль, Радонеж, Мытищи.
5Борис Александрович Тверской колебался и ничего не хотел, ссылался на хлебный недород, собственное нездоровье, нерожалость тверских девок, нежеребость крестьянских кобыл, умерлость кузнецов и прочие напасти. И все это продолжалось до тех пор, пока Шемяка не внушил ему:
– Василий привел в Москву татар, потому что обещал царю казанскому отдать все государство Московское, а себе взять Великое княжество Тверское.
Тут же бегал по горнице, путаясь в полах теплого кафтана, низенький, нос пуговкой, Иван Андреевич Можайский, тоже весь в неурядицах, в запущении дел, замученный татями, коих развелось у него в лесах видимо-невидимо, а также загубленный сглазом и ячменями, кои насадила ему наговором злая брошенная полюбовница. Шемяка скучно поглядел на мерзлые синеющие к вечеру окна и скучным голосом сообщил ему: