– А за счет твоего удела брат наш двоюродный обязался дать Махмутке двести тысяч. Говорят еще что-то, но врать не стану. А двести тысяч – верно и доподлинно. Может, и полюбовницу отдашь Ваське? Пускай и ему ячменей насажает в задницу?
– Двес-ти?… Да где такие деньжищи собрать? – всполошился Иван. Носик у него покраснел от отчаяния.
– Да, куда было покойному Всеволожскому с его «вшой» до Дмитрия Юрьевича! Разве умел он этак скорбеть лицом, глаза в испуге будто бы таращить, шепотом таким страшным, убеждающим шипеть:
– А дешевле не мог откупиться, я это верно знаю. Потому и пришли с ним татары, жди, к тебе нагрянут.
– У меня в Рузе целый полк вооруженных ратников стоит, с ними Москву можно взять, не то что поганых посечь! – взвился храбрый Иван Андреевич, шмыгнув мокрой пуговкой.
– Вот Москву и будем брать!- объявил Шемяка, как о деле решенном. Встал, ударил по столешнице ладонью: – Вели свечи внести. Что во тьме сидите, нешто обеднели? Нам теперь только бы случай подстеречь, и я Ваську на мелкие кусочки разрублю!
Князья залюбовались им, какой он матерый да грозный. Правда, Борис Александрович поежился;
– Может, не надо на мелкие-то кусочки? Пошто уж так?
– Хватит и того, что он с твоим братцем соделал,- молвил Иван Андреевич, думая о злой полюбовнице и жалея, что бросил ее: вдруг и вправду Ваське достанется, она ведь брюхатая…
– Да уж, страдалец наш,- прочувственно дрогнул близкой слезой голос Шемяки.- А ведь и косое око видит далеко. Корили мы его, не слушали. И кто прав оказался в конце? Прозорливец был, воин, радетель земли Русской! А Васька его зрения лишил, тать! Нет ему такому ни от Бога прощения, ни от родни пощады!
Так три заговорщика, три князя нашли общий язык, задумали совершить государственный переворот, о чем новгородский летописец поведал буднично: «Сдумавши три князя, к. Дмитрий, к. Иван Можайский и к. в. Борис…» В совместной грамоте, однако, не написали, что сдумавши великого князя Василия Васильевича свергнуть, только единение свое подтвердили: «А быти нам на татар, и на ляхи, и на литву, и на немцы заодин». И все. А что и на Москву заодин, про то – молчок.
Притаились заговорщики, с ними бояре и служилые князья, во все посвященные. Скоровестники каждый час снуют в Москву и обратно. Решили князья уловить Василия Васильевича внезапностью, отняв у него и время, и возможность к рассмотрению их заговора.
И вот пробил час, очередной гонец от Ивана Старкова сообщил: «Великий князь выехал из Москвы».
– Кому великий князь, а кому Васька,- сказал, прочитав грамоту, Шемяка и воскликнул призывно: – Рубим веревку, он на том берегу!
Иван Можайский с тревогой посмотрел на заединщика – уж не тронулся ли разумом от больших треволнений? Шемяка понял взгляд, рассмеялся нервным, дребезжащим смехом:
– Нет, нет… С ума я спятил, да на разум набрел… Седлать коней, строить рать!
– Постой, Митрий, какая веревка?
– От парома. Мы на нем сейчас, а Васька в Троицкой обители лоб колотит. Москву я знаю, как дом родной, одним мигом мы захватим ее.
Иван Старков не подвел: действительно, Василий Васильевич, по обычаю отца и деда своих, в родительскую мясопустную субботу 1446 года поехал с двумя малолетними сыновьями на богомолье в Троицкий монастырь, славный добродетелями и мощами преподобного Сергия.
Первое, что сделали заговорщики, перекрыли дороги, ведущие из Твери к Москве и из Москвы к Троицкий обители. Так перекрыли крепко – заяц не проскочит, не токмо человек, спешащий весть передать, что движется к столице под тихими февральскими снегами тысячное войско изменников. Никто в деревнях, утонувших в сугробах, видом не видал, слыхом не слыхал, как они крались два дня. А если кто по случаю попадался, того имали и рот затыкали, и руки связывали, с собой волокли. А снег все сыпал на ели, на колодцы придорожные с островерхими крышами, невинно-равнодушный, пухлый повисал везде, где мог зацепиться: на еловых лапах, на шапках, на холках лошадиных, даже на булавах и остриях копий лепился. Снегопад скрадывал все звуки. В тишине великой плыли злодеи по пушистой равнине, как безгласные привидения. Ископыть конскую, теплые парящие катыши, следы санных полозьев тут же, на глазах, заносило шевелящейся метельной белизной.
Иван Андреевич Можайский ехал в открытом возке под тулупом, сверху призаваленный еще снежистой дряпухой [136]. Был он простывши и оттого особенно сердит: на непогодь, на князя Бориса Александровича, отговорившегося возрастом и внутриудельным настроением, на Шемяку, которого Иван Андреевич боялся, и на Василия Васильевича, которого боялся еще больше. Время от времени можайский князь высовывался из-под волчьего укрыва и сипло гойкал Шемяку, который от нетерпения коршуном был готов лететь поперед всех.