– Знаю, владыка, суровость твою. Но и справедливость. Дозволь на ухо, ближе сказать?
Иона переменился в лице, выслушав, что говорил Бунко.
– Немедля лошадь ему седлайте из монастырской конюшни, самую нестомчивую. На зады ее тихо вывести, и там ожидайте,- распорядился владыка служкам. – Еще ему хлеба с рыбою красной и вина церковного теплого чару. Всю ночь проскачешь, чаю.
– Бог даст, к литургии поспею.- Бунко опустил голову, глядя, как обтаивает на ковре снег с его сапог.
– Зачем ты с изменниками?- опять укорил владыка грустно.
– Да говорили, Василий Васильевич татар на Русь наводит. Побыл у них в плену три месяца и стакнулся с ними. Вроде татарку каку-то поял и жил с нею в любодействе.
– А ты вот побыл у Шемяки и сам вором стал.
– Искуплю, владыка! Я теперь опять буду за великого князя Василия.
– Мухи летают, таких, как ты, олухов оплетают,- вздохнул Иона.- Иди, скачи! Если не поверит он тебе, скажи Ряполовским князьям, чтобы с детьми его бегли к себе, я велел! – кричал он уже вослед.- Чтоб непременно с княжатами бегли, если Василий упираться будет! И не слушать его! Пусть хватают! Ивана да Юрья – и деру!
Среди сатанинского разгула этой ночи под утро выскользнули из города два всадника и по Смоленской дороге взяли путь на Литву. Хоть и ненадежный она союзник, но в трудное время все-таки есть куда бежать. Это были брат Марьи Ярославны Василий Ярославич и все бросивший в Москве – дом, семью, нажитое добро – верный боярин великого князя Федор Басенок. Жажда мести, яростного кровавого возмездия жгла и мучила их.
Часом ранее с задов Чудова монастыря рослый конь беспокойной иноходью понес Бунко-рязанца по направлению к Троицкой обители.
На рассвете забросанный снегом холодный возок с запертой в нем Софьей Витовтовной, крадучись, пополз в Чухлому – старую супротивницу свою Шемяка, нимало не медля, отправил в глухую ссылку.
Тут же следом за ней отбыл санный поезд на Рязань – владыка Иона счел нужным возвратиться в свою епархию.
Шемяка по-хозяйски осмотрел пустой дворец, но поселиться временно решил в понравившемся ему боярском доме, без стеснения выгнав хозяев. Кликнул слуг, велел подать вина и закусок. Слуги, дрожа, принесли, что нашлось. Вошел Иван, усталый, но решительный. Рук не ополоснувши, лба не перекрестив, выпили среди разора, похватали с блюда вареной солонины.
– Ну, что там Марья-то? – спросил Шемяка, пережевывая.
– Воет,- сказал Иван.
– Ишь, сука! Жрать ей не давать три дни! Больно жирная… Ну что, Ваня, гони в Троицу за Василием. На тебя сейчас надежа. На ум твой, на доблесть воинскую, настал наш час. Да гляди, чтобы не ускользнул змей. Бери рать- и на обитель. Будь без сумлениев.
Не хотелось Ивану опять на мороз, опять в путь неблизкий, вообще уже ничего не хотелось, но назвался груздем – надо. Запахнул тулуп потуже, вышел на крыльцо, под низкие переливчатые звезды.
– Спеши, Иван! Как бы не упредили его! – дал ему последнее наставление из тепла Шемяка.
Помянув нечистую силу, Иван плюхнулся в троечный возок:
– Трогай!
На ходу его догнал Никита Константинович, молча, зло ввалился рядом.
Мерно и слаженно благовестили в монастыре к заутрене. Луна еще вовсю сияла на северо-западе, когда по свеженападавшему снегу потянулись монахи из келий ко храму. Послушники спешно расчищали дорожки, даже мели их метлами. Из пекарни уже наносило свежим хлебом. Подъем воодушевленный и оживление ощущались во всем: как же, сам великий князь со чада пожаловал! Особенно трогало насельников, что приехал без пышной свиты, с немногими слугами, и детей привез. Совсем малые княжата: Ивану – шесть, Юрию – пять годков, а тоже затемно со всеми молиться поднялись, укутанные, кушаками увязанные, как снопики-зажинки, тропили свои следки рядом с отцом.
Больше всех, наверное, приезду знатных богомольцев рад был инок Симеон. Вся жизнь его теперь была тихое радование после пережитых потрясений на Флорентийском Соборе, приключений во время путешествия по Европе и заточения в Смоленске. Сейчас жил он ровно, спокойно и надеялся, что Бог позволит ему так и закончить днн.
Великий князь узнал его:
– Здоров ли, отец?
– Спаси Христос, княже!
В ярком лунном свете замерзшее от ветра лицо Симеона лучилось довольством.
– Не трудное ли послушание несешь?
– Слава Богу, любимое мое дело, с пером да чернильницей, списателем в обители состою, летописи старые свожу и новое заношу, что происходит. Смотрю, где что ниспосылается и запечатлеваю. А вы с детками к батюшке Сергию?