– Поклониться хотим.
– Благослови, Господь, деточек!
Обедня шла своим чередом. Василий Васильевич слушал ее, стоя у раки с мощами преподобного, любуясь ее шитым покровом, где лик святого, как говорили старинные люди, очень напоминал живого Сергия. Говорили также, что знаменил покров, то есть рисунок для него делал, чуть ли не сам Андрей Рублев или кто-то из учеников его. Скуластый батюшка Сергий смотрел с покрова сосредоточенно и просто близко посаженными глазами на чернобровом лице.
– Везде у нас тут дух батюшкин обитает,- шептал за плечом у князя умиленный Симеон.
Княжичи Иван и Юрий, прижав к боку шапки, стояли благоговейно, не шалили, крестились и кланялись, как все вокруг, и лица их розовели от тепла свечей, и белые волосы в кружок тоже отливали розовым.
Большинство ратников ехало на санях, верховые держались сзади, в отдалении. Таков был заранее умысел Ивана Андреевича. Сам он пребывал в неперестающем раздражении, которое по мере продвижения все увеличивалось. Мороз ближе к рассвету усилился, подул обжигающий, резковатый ветер.
– А где Старков-то? – разжал наконец уста Иван Андреевич.
– При Шемяке остался,- неохотно ответил Никита Константинович.- Свое дело сделал, а теперь при великом князе Дмитрии Юрьевиче порядок на Москве наводит.
– При великом… Наводит… Поря-я-ядок! – передразнил можайский князь.- Борис Александрович свое дело сделал, Старков, выходит, тоже сделал, а мы с тобой еще ничего не сделали, так? Только вторые сутки не спавши и в дороге дрогнем. Самое грязное, выходит, нам определил Шемяка? Честь и почет!
Никита Константинович мрачно промолчал. Малиновый край зари показался на востоке, луна побледнела, словно бы отвердела, но не уходила, висела, как ледяной кругляш, на светлеющем небе. Лошади бежали резво, задевая придорожные кусты и ветки, с которых сыпалась алмазная, искристая пыль. Малиновые полосы подожгли сугробы на полянах меж деревьев, нежно заголубели тени в ложбинах.
– На охоту бы сейчас, по зайчику,- прищурился Иван Андреевич.
– Мы и едем на охоту, зайчика убивать,- с надсадной насмешкой отозвался Никита Константинович.
– Иван Андреевич высморкал пальцами нос, утерся рукавом, поглубже усунулся в воротник.
– Простыл я весь с вами. Мне бы дома надо сидеть.
– Ага, на лежанке горячей… Баба ты или князь, не пойму?
– А понимаешь ли ты, Никита, почему мы, братья, внуки одного деда, славного Донского, грыземся меж собой столь ничтожно, бесчестно, как стая псов бродячих, будто мы диаволово семя? – Не его ли умысел исполняем?
– Но-но-но,- грозно сказал Никита,- семя! Это ты нас всех псами назвал?
– Да я же с вами…
– Вот и лай, хвостом виляй!
– Я и виляю, как хвост собачий,- вздохнул Иван Андреевич.- Сам себе мерзок уже, а отстать не могу. Борис-то Александрович побрезговал нами.
– Да брось ты этого Бориса! Вон Троица показалась. Моля-ятся, поди. А мы как раз тута. Давай на коней пересаживаться. Говори, что ратникам делать надоть.
А на богослужении в Троице готовились к причащению. Диакон, выйдя через Царские врата и подъемля Святую чашу вверх, возгласил:
– Со страхом Божиим и верою приступите! – и передал чашу игумену обители Зиновию, который сам вел сегодня службу.
Хор запел: «Благословен грядый во Имя Господне». Монахи начали класть земные поклоны и подходить к причастию.
– А потир-то у нас, княже, знаменитый,- опять зашелестел за плечом у Василия Васильевича Симеон.- Деревянный. Еще от батюшки Сергия остался. Древен. Только у нас одних и есть деревянный. Случай особый. А вообще-то возбраняется. Чаша деревянная неизбежно впитывает, ее невозможно оттереть дочиста. А ведь это кровь Христова. Если где капнем Ею нечаянно или прольем хоть каплю, то место не моется, а выжигается. Так положено.
– Ладно, Симеон, понял,- вполголоса сказал князь.- Я вклад сделаю. Потир закажу вам.
– Ивану Фомину закажи, государь,- лаская князя голосом, попросил монах.- Мастер, говорят, славный, искусный. – Слыхал про такого.
– Деток твоих Ряполовские к причастию повели. Умилительно!
Внезапно тяжелая железная дверь полупустого храма отворилась с громом. Морозные клубы потекли по полу. Кто-то, стуча сапогами по каменным плитам, спешно приближался к месту, где стояли князь с Симеоном.
Василий Васильевич не обернулся, но почувствовал вдруг смертную истомную тоску. Он видел, как дрогнула лжица в руке игумена Зиновия перед разинутым ротиком младшего княжича, как застыл диакон с вышитым утиральником в руках.
– Государь! Братья твои войной идут на тебя!
Дерзкий голос эхом многократным оттолкнулся от стен храма и заполнил его. Все замерли.