После вчерашнего снегопада обитель и окрестности были покрыты сверкающей на утреннем солнце белой пеленой. Только чернели занесенные едва ли не по крыши кельи-избушки. Свет резал глаза, ветер забивал дыхание. Василий Васильевич выметнулся на паперть, забыв надеть шапку, цепко схватил Бунка за грудь:
– Ты лжешь! Ты ушел от меня к Шемяке, а теперь добра мне восхотел? Какую козню еще задумали?
– Бог мне свидетель! Я гнал всю ночь. Москва взята Шемякою, как Мамай прошел по ней. Матушка твоя полонена и Марья Ярославна.- Измученное лицо Бунка прочернело от тяжкой дороги верхом. В покрасневших слезящихся глазах металось отчаяние.- С ним Никита Константинович и Иван Можайский. Вот-вот сюда будут! Тебя хотят взяти.
– Как меня взяти? Они у меня в крестном целовании!
– Нарушено! Впервой, что ли?
– Я в мире с братьями! Ты лжешь, злодей!
– Где княжичи твои? Владыка велел детей спасти. Он и коня мне дал. Где Ряполовские?
Василий Васильевич больше не слушал. Сердце его бухало молотом, в голове гудело: а вдруг правда?
Немногочисленные слуги и чернецы, вышед из храма, робко толпились за спиной. Василий Васильевич оглянулся на них – испуганные глаза, беспомощные люди. Он побежал к ограде, увязая в снегу и крича:
– Сторожа! Сторожа! Коня подайте!
Путаясь в длинных рясах, бежали за ним монахи:
– Великий князь, лошади не седланные и подпруги смерзлы! Не ездим мы зимой верхами-то никуды!
– Так моих запрягайте, тюхи! – задыхаясь, крикнул он, уже сам не зная зачем: по целине далеко ли уедешь в санях, а по дороге, с горы было видно, гуськом двигалось несколько десятков саней, накрытых рогожами и полостями. Рядом с ними шли ратники без доспехов и мечей, но с кнутами, как простые возницы. Монастырские стражники преспокойно наблюдали за этим, гадая, рыбу иль овощи везут монахи на пропитание.
– Вы что же, бесы, даже ворота растворили! – вскричал Василий Васильевич в бешенстве.- Не видите, там дале конники? Посекут ведь вас всех, и я смерть приму!
Всполошились, засуетились, кинулись закрывать ворота, в проеме которых застывал на спине труп огромного коня с ввалившимися боками и задранными копытами, которого загнал Бунко, поспешая сюда. При взгляде на павшего коня понял Василий Васильевич все и окончательно поверил, что происходит непоправимое.
«Дети! – мелькнуло в голове.- Что с детьми-то? Куда их укрыть? Не пощадит и их брат Иван. Он ведь жесток, даром, что ростом с прышок».
Монахи мушиным черным роем облепили недвижного коня, пытаясь отволочь его в сторону и закрыть ворота.
– Да бросьте вы пыхтеть над ним,- сказал Василий Васильевич почти спокойно, обреченно.- Пускай хоть он загораживает проезд.
«Самому-то куда? – билось в голове.- Отдаться на милость? Детей сгубят. Зачем только взял я их? Господи, Богородица Пречистая, оберегите невинных!»
Он побежал обратно в храм, слыша за спиной шум начинающейся свалки. Уже прискакали верховые с волом:
– Выдавайте Ваську! В куски порубим!
Уже раздались стоны раненых чернецов, уже с гиканьем поволокли погибшего коня, уже слышен стал скрип полозьев подъезжающих саней, откуда из-под рогож со злорадным смехом вываливались новые ратники.
Навстречу Василию с обезумевшим лицом, подняв распростертые руки, двигался игумен Зиновий в облачении, взывая:
– Остановитесь, дети сатаны! Всех анафемствую! – А Василию шепнул: – Беги, князь! Пономарь тебя укроет во храме.
Взбегая по ступеням, успел увидеть князь, что у дальних восточных ворот, к счастью уже расчищенных, стоит его собственный выезд с мощными отдохнувшими лошадями, а к ним бежит Бунко, падает и снова бежит; следом, с развевающимися сивыми волосами,- старый князь Иван Ряполовский, недавно назначенный дядькою княжатам, и, обгоняя всех, несутся ряполовские сыновья-молодяки, держа подмышками один – Юрия, другой – Ивана, и золотистые непокрытые головки детей мотаются и вспыхивают на солнце.
Пономарь Никифор тянул князя за руку:
– Скорее, батюшко, на засов тебя укупорю, на железный!
Но Василий успел еще заметить краем глаза, как рванули, взметая снежную пыль, лошади, как остались сиротливо темнеть на дороге оброненные шапки его детей.
В горле было горячо и колко. Он припал к раке преподобного: «Господи, Богоматерь Святая, отче Сергий, благодарю вас, милостивцы… Спасены будут, в Муром они подались, к Ряполовскому, не достанутся дети мои душегубам!»
За дверями храма уже бесновалась толпа. Слышны были глухие удары дубового бруса. Железный засов сорвался. Видно, в спешке не до конца его задвинул Никифор. Пономаря швырнули, как кутенка, затоптали ногами. Но, ворвавшись в храм, попритихли, некоторые поснимали шапки, стали шарить по углам и за престолом, вкрадчиво взывая: