– Князь Василий, ты тута-а? Дмитрий Юрьевич тебя видеть желает. В Москву доставить велено! Выходи, не тронем. Князь, а князь?
Он поднял голову и увидел помертвевшее лицо инока Симеона, прижавшегося на коленях к раке:
– Светопреставление, князь,- едва шептал он.-
Последнее кощунство! Жив останусь, всю правду проних… всю правду!
Никита Константинович, ворвавшись в монастырь, в ярости покружил на коне по подворью, а потом, сам себя разжигая, плетью заставил коня нести его прямо на высокую паперть и был за это немедленно же наказан. Конь споткнулся на ступенях, Никита слетел с седла, ударился о камни. Соратники по разбою и те же незлобивые монахи подняли его, оттащили в сторонку, в затишек; «он же едва воздохнув и бысть яко пиян, а лице яко у мертвеца»,- выразился потом об этом происшествии свидетель его Симеон.
Иван Можайский, тоже не слезая с коня, громко вопрошал:
– Где великий князь ваш? Что это он такой гордый? И повидаться с родней не хочет?
– Все изгаляешься, брат? В такой-то час? – Василий Васильевич стоял перед ним, чуть покачиваясь, в распахнутой шубе, с лицом белым, как помороженный. Пока занимались расшибшимся Никитой, он вышел через южные церковные двери никем не замеченный, прошел на подворье и сам позвал Ивана Можайского.- Я мог бы пытаться бежать, даже и сейчас прямо мог бы спрятаться у кого-нибудь в келье, но не стал. Видишь, я здесь. Слезай, поговорим.
Иван был очень настроен дерзить и куражиться, но неожиданно для самого себя послушно слез с коня и пошел за Василием.
– Брат любезный,- говорил тот на ходу убеждающе и почти спокойно,- помилуй! Отдаюсь на волю твою. Не лишай меня святого места: оставлю я заботы княжеские, заменю их подвигом поста и молитвы, никогда не выйду отсюда, здесь постригусь, здесь умру.
Они вошли в храм, где все умолкли при их появлении.
– Брат и друг мой,- продолжал Василий через силу, словно во сне,- Животворящим Крестом в сей церкви, над сим гробом преподобного Сергия клялись мы в любви и верности взаимной, а что теперь делается надо Мной, не понимаю? Ты в церковь с оружием зашел!
Иван, казалось, и сам был смущен такой кротостью великого князя:
– Государь! Если захотим тебе зла, да будет и нам зло. Нет, желаем единственно добра христианству и поступаем так с намерением устрашить Махметовых слуг, пришедших с тобой, чтобы они уменьшили твой окуп.
– Верить ли тебе, Иван? Правду ли говоришь? Смотри, перед чьим гробом мы стоим! Во зле, кое вы учиняете, сей нам судья!
Глаза у Ивана Андреевича сами собой ехали в сторону. Вроде бы и в его власти Василий, и смирен, и унижен, а все как-то не по себе. Человек, решившийся на зло с сознанием собственной неправоты или, по крайней мере, с сомнением: должно ли поступать по злу,- трудно идет до конца по преступному пути. Вот и сейчас князь можайский заколебался, не объясниться ли с Василием впрямь, не отступиться ли от мерзостного умысла? А что как Шемяка оговорил Василия? Ну, они власть давно делят, никак не поделят. А зачем ему-то, Ивану, сюда впутываться?
– Кто бы ни был на престоле вместо меня,- продолжал уговаривать Василий Васильевич,- без согласия князей не будет мира на земле Русской. Не будет мира – не будет и силы. Не поладите вы с Шемякой и без меня. Так ли говорю?
Иван Андреевич опустил голову. Готов был уж и согласиться, но тут возник перед ними оклемавшийся Никита Константинович. Хватаясь за стены, возликовал:
– Вот вы где! – И, грубо схватив Василия Васильевича за руки, объявил: – Ты пленник великого князя Дмитрия Юрьевича!
– Да будет воля Божия!- вдруг тихо согласился Василий Васильевич.
Его поволокли.
В тоскливом сомнении и стыде остался стоять у раки Иван Можайский. Но поздно уже было что-либо переменять. Не чувствовал он в себе сил состроенный заговор обратно раскрутить. Поздно раскаиваться. У зла свои законы, и, раз им подчинившись, как их переломить?
Василия Васильевича толкнули в голые сани, стоявшие в окружении конной стражи.
– Гляди, чтоб не убег до Москвы!- угрозной шуткой наказал Никита вознице.
Сани тронулись, раскатившись на повороте, Василий Васильевич свалился на бок. Возница обеепокоенно оглянулся, и великий князь не мог сдержать возгласа удивления:
– Как? Ты – монах, и тоже против меня?
Монах был одет в меховую душегрею поверх рясы, на голове теплая бархатная скуфья, на руках – персчатые рукавицы. Он смотрел на великого князя без сочувствия и без осуждения, только с печалью. И ответил поникшим голосом: