– Как же мне не быть против, если сам государь на водит татар на Русь? Василию Васильевичу стала окончательно ясна его судьба, хотя он и не мог тогда еще представить, насколько она окажется страшной.
6Его бросили в темный подвал того дома, который занял Шемяка. Несколько дней находился Василий Васильевич в большом утеснении, мучимый холодом, жаждой и голодом. А в довершение горестей одолевал его, стоило только смежить глаза, один и тот же сон: будто живет в углу его подвала черная большая паучиха с кудрявым подбрюшьем, с улыбкой, полной мелких зубов. Она сладострастно и беззвучно шевелит толстенькими вздутыми лапками и настороженно ждет знака, чтобы овладеть своей жертвой; а как только раздастся голос: «Возьми его!» – тогда лапки ее, переламываясь сочленениями, поползут, перебирая неторопливо, по плечам и по шее пленника, меховое брюшко прижмется к его животу, и оплетение, сжимание, всасывание в ее жидкую, зловонную, слабо теплую черноту неизбежно, неминуемо, неотвратимо и бесконечно.
Навязчивый сон доводил Василия до полного изнеможения, и когда, наконец, на четвертый день тяжелая дверь темницы отворилась и в проеме ее появился Шемяка, Василий даже обрадовался ему.
– Ну, как тут тебе в моих покоях? – усмехнулся Шемяка.
– Брат мой! Один и тот же сон предивный мне снится…
– Ништо! Скоро ты ничего больше, кроме снов, не увидишь,- оборвал Шемяка.
– О чем ты, брат? – ужасная догадка настигла Василия Васильевича, и он, боясь поверить ей, все повторял растерянно: – О чем ты, брат, о чем?
Внесли свечи и осветили подвал. В углу висела просоленная медвежья шкура, на стенах – старые шлемы, Пробитые щиты и охотничьи рогатины. По знаку неожиданно появившегося насупленного Никиты слуги втащили и расстелил ковер. По спокойной деловитости приготовлений Василию Васильевичу стало ясно, что молить о пощаде бесполезно, дело решенное, но он все-таки зачем-то говорил, поворачиваясь вослед расхаживающему по подвалу Шемяке:
– Ведь мы квиты, брат, не так ли? Я тебя сажал, ты меня, а теперь давай оставим это навсегда. Отпусти меня, а?
Шемяка молчал. Народу в подвале прибавилось, и общее молчание было зловещим. Все переглядывались. Внезапно Никита наклонился и дернул ковер из-под ног Василия Васильевича. Тот упал, сразу навалились на него трое, мало – четверо. «Конец?» – обожгло Василия. Но после трех ден сухого голода невесть откуда и силы взялись. Он боролся со своими мучителями молча и ожесточенно. Тяжелое дыхание, всхлипы ярости и боли заполнили подвал.
– Кончайте! – раздался голос Шемяки.
На живот великому князю бросили толстую доску и двое навалились на нее, а еще двое вскочили ему на грудь и топтали так, что трещало.
– Сколько будешь жить, столько и каяться,- голос Шемяки стал неузнаваемым, но это был он.- Вот твое покаяние! Кончайте!
Боль в груди сделалась нестерпимой.
– Дышать нечем! – прохрипел Василий Васильевич.- Пощадите!
– Кончайте! – в третий раз велел Шемяка.- Око за око!
«Неужто всё?» – отрешенно, будто и не о себе самом подумал великий князь, распростертый на полу с вывернутыми плечами, и в тот же миг увидел, как приближается к нему, крадучись, с опаской конюх Шемяки Берестеня, как тускло блеснул в руках его отточенный нож.
– Бей же! – крикнул кто-то, похоже, Никита.
В последней муке, последнем усилии затрепетало все тело Василия Васильевича. Конюх ударил в глаз, желая вывернуть око, но промахнулся, порезал висок и щеку.
– Тюхтерь! – опять голос Никиты.
– Боже, покарай их! – простонал несчастный.
– Мы те покараем заместо Бога, еще лучше покараем!- Это Шемяка.- Будешь татар любить? Будешь князей слепить? Бей, Берестень!
Еще удар ножом в глаз. Животный вой… Второго удара он уже не почувствовал. Лежал как мертвый государь, прозываемый отныне Василием Темным.
Он очнулся только в Угличе, не зная, где находится. Осознал, что жив, что ночь, что умирает. Но это не вызвало в нем протеста или отчаяния. Он испытывал глубокое равнодушие, уже знакомое по тому времени, когда, весь израненный, он оказался в плену у татар. Он услышал странные звуки, будто кто-то блевал спьяну с оханьем и проклятьями. Хотел спросить, кто это, и не сумел ничего выговорить. Раздались быстрые шаги и остановились около него.
Он узнал ее по запаху. Раньше ему не нравилось, что она так пахнет и под мышками, и в других местах. А сейчас обрадовался этому здоровому бабьему духу. – Марьюшка! – удалось ему произнести.
– Я… Ох!… Заговорил!
– Ты чего это делала?