– Мутит меня. Опять в тягости.
– Так слава Богу! А чего впотьмах? Возжги свечу. Марья помедлила:
– Она горит…
Тогда он вспомнил все и понял все. Жена завыла, осторожно привалясь головой ему на грудь.
– Тебе не больно? Весь, как есть, переломанный.
Он с трудом гладил ее ослабевшей рукой по сухим волосам.
– Больше, чем возможно человеку перенести, Господь не посылает. Я ровно в преддверии ада побывал…Где мы?
– В Угличе. А матушку он в Чухлому упек. – Дети?
– В Муроме.
– Слава Богу.- Он нащупал под сорочкой ее живот, еще пустой и мягкий.- Когда ждешь?
– На третьем месяце. Прямо всю выворачивает наизнанку.
Он поднял руку к своим пустым глазницам, потрогал гноящиеся мелкие струпья. Но боли не было. Нигде боли не было, и дышать можно. Только в душе боль таилась.
– Время все исцеляет,- сказал он, но сам понимал: нет, не все. Никогда и ничего он не забудет, все острее будет желание отмщения, все острее боль и горше. Разве забыть, как тогда в подвале похолодело у него сердце внезапно и обреченно? От этих воспоминаний в груди лед и тошнота, и избавиться от них никак не возможно. Раньше слышал от дяди Юрия Дмитриевича, что человек в минуты смертельного отчаяния начинает вспоминать всю жизнь, пытаясь постигнуть роковую ошибку. Оказывается, верно это… Помнится, когда ослепляли бояре Василия Косого, тот слезно молил о пощаде. Слыша его рыдания, подумал тогда: а я бы не стал плакать и молить о милосердии, я бы смеялся в лицо палачам… И вот пришел час расплаты – так где они, гордость и презрение?
Он спросил Марью:
– Шемяка что же – великий князь?
– Да, бирючи на всех русских землях объявили это.
– Муром – это хорошо, это самый укрепленный и безопасный город. А наместник Мурома князь Оболенский не переметнулся к Шемяке?
– Нет. Верны тебе остались, как ни лютовал Шемяка, и Шея, и Морозов, и Кутузов… А Федор Басенок все в глаза Шемяке выложил, его за это в железа взяли, но он вырвался из темницы и в Литву утек, сейчас в Брянске, вместе с братом моим Василием. Шемяка силком хочет принудить твоих бояр служить ему, непокорных грозит убить, зверь.
– Ну что… Власть обязана быть крепкой и суровой, по необходимости,- сказал он спокойно.
– Но не свирепой же, не кровожадной?
– И свирепой, если надобно. И я страдаю за грехи мои и клятвопреступления. Поделом же.
– Вася, как привезли тебя в тряпках окровавленных… и такое – поделом? И этакое- простить? Хорошо, матушка не видела. Я чувств лишившись сделалась.- Она боязливо провела по его лицу кончиками пальцев.- Поседел ты. И волосы все слипши от крови косицами.
– Зачем, говорит, татар любишь и речь их сверх меры, это Шемяка-то мне, и золотом их, мол, осыпаешь, и города в кормление даешь? Ну, пускай спробует, покняжит, поглядим, какой он государь! – Василий Васильевич осекся голосом и вдруг зарыдал без слез: – Господи, тяжко наказание Твое. Ни солнышка боле не увижу, ни Ванечку свово, как растет. Кто-то еще родится у Марьюшки, а мне не видать. И матушки не увидать боле.
– Духовными очами будешь зрить,- утешила Марья Ярославна.- А отмстить за тебя найдется кому.
– Доколе? – с тоской воскликнул он,- Доколе друг перед дружкой сатану будем тешить?
– Пока не изведем его!
7Чувствовал ли Шемяка стыд или раскаяние? Нет, он, как и Василий Васильевич во время своего ожесточения, как и всякий князь в тот период насилия, был не чувствителен к тонким побуждениям совести. Тот, кто боролся за великий стол, за высшую власть, не мог быть разборчивым в выборе средств.
Утвердившись на троне, очень скоро понял Шемяка, что хоть и трудно взять власть, удержать ее несравненно труднее.
Чтобы привлечь на свою сторону князей и бояр, он действовал подкупом, но казна и без того была небогатой, а новых поступлений ждать не приходилось из-за отсутствия надежных наместников и путных бояр. По совету Ивана Андреевича Можайского провел Шемяка перечеканку монет под видом того что при новом великом князе и деньги должны быть соответствующие – изображен был на них всадник с копьем и буквы «Д. О.», что значило: «Дмитрий – осподарь». Но при этой перечеканке был нарочно понижен вес монет, что дало прибавку денег на некоторое время. Шемяка понизил их во второй раз, теперь на монетах был князь Дмитрий, восседающий на царском троне, и надпись: «Осподарь всея земли Русской».
Двойное понижение веса серебряных и медных монет привело к падению их покупательной способности, на торжищах и базарах поднялись цены на все товары. И все чаще стали докладывать послухи своему осподарю, что народ недоволен, клянет Шемяку с его неправым, Шемякиным, судом, жалеет Василия Васильевича.