– Желаю тебе, брат, благополучно править Московским государством.
Напутствие это он сделал совершенно бесхитростно и чистосердечно, однако дальнейшие события повернулись так, что выходил он кругом бессовестным и коварным притворщиком.
8Как в начале княжения Василия Васильевича, когда на трон временно сел Юрий Дмитриевич, а народ потек из Москвы в Коломну, так и сейчас Вологда стала тем местом, куда ехали и шли люди из Москвы, Нижнего, Твери. Стекавшиеся в Вологду князья, бояре, дворяне, духовенство – все упрекали Василия Васильевича за отказ от борьбы, настаивали на том, чтобы он вернул себе великое княжение. Но он отвечал, что не может нарушить крестное целование, и это заставляло умолкнуть самых упорных его приверженцев. Однако оказалось, что и это вроде бы непреодолимое препятствие, связывавшее душу Крестом и Евангелием, подвластно было лицу духовному – свято жившему подвижнику Кирилло-Белозерского монастыря игумену Трифону.
Во время очередного приезда Василия Васильевича с семьей в сию обитель на богомолье Трифон – сам ли, по побуждению ли монахов и паломников, а может, и самого Ионы – взял на себя клятвопреступление великого князя, сказав:
– Клятва, которую ты дал в Угличе, не есть законная, ибо покорен был ты неволей и страхом. Родитель оставил тебе в наследие Москву, да будет грех клятвопреступления на мне и на моей братии. Иди с Богом и с правдою за свою Отчизну, а мы за тебя, государь, молимся Богу.
Игумен Трифон, всей подвижнической жизнью усвоивший высшую мудрость Спасителя в притче о правой и левой щеке, знавший, что нельзя в делах земных добиться успеха, нарушая устои христианской нравственности, что попрание евангельских заповедей не может остаться без наказания, в нужное для своей Родины время сумел, подобно Сергию Радонежскому, подняться на великий душевный подвиг – взял на себя чужой грех и благословил князя на вражду и борьбу.
– Но, отче, а не рискуешь ли ты собственным спасением души? – спросил растроганный Василий.
– Нет, государь, ведь сказано у Матфея: «Сберегший душу свою потеряет ее, а потерявший душу свою ради Меня сбережет ее».
Слова эти вызвали у насельников монастыря большое воодушевление. Не только игумен Трифон, но и все иеромонахи дали свое благословение Василию Васильевичу на возвращение княжения.
С чистой совестью, с верой в свою правоту он, не заходя в Вологду, сразу же направился в Тверь. Он знал, как Борис Александрович был обманут и запуган Шемякой, рассчитывал переубедить его и привлечь на свою сторону.
В Твери произошла непредвиденная заминка и остановка.
Борис Александрович, человек высокорослый и медлительный, был хозяином рачительным и спокойным в своем княжестве. Он осмотрительно выбирал союзников, никогда, не горячился, по возможности избегал участвовать в междоусобицах. Смуты среди внуков Донского немало ему досаждали. И сами князья, и бояре их то и дело искали у него убежища, просили помочь ратниками, оружием. Все это было небезопасно, и Борис Александрович предпочитал уклоняться. Он был доволен собой, что не поддался на уговоры Шемяки и не пошел с ним на Москву выгонять с престола Василия. Ан года не прошло, тот сам к нему явился, слепой, с троими сыновьями, один грудной, с женой и с большой ратью: идем-де Шемяку истопчем и сничтожим и из Москвы выкинем.
Выпуклыми светлыми глазами Борис Александрович холодно взирал на изможденное незрячее лицо московского своего соседа, не зная уж, как теперь его считать, великий он князь иль не великий, и размышлял: первое- как половчее отговориться от лестного предложения, второе – как обезопасить Тверь от последствий такого предложения, третье-какие можно выгоды извлечь долговременные из дружбы с несчастным Василием, который, вполне возможно, счастье свое вновь отвоюет, а Шемяку раздавит, аки гада: Все это Борис Александрович ворошил в уме, не упуская из внимания и того еще обстоятельства, что дочка у него подрастает, пора о ее женихе озаботиться.
Сидели они в осеннем саду, усыпанном поздними яблоками, было тепло, синички посвистывали, сороки летали, девки собирали яблоки в корзины, и ехать кого-то убивать, даже Шемяку, Борису Александровичу никак не хотелось.
Для начала он сообщил, что в княжестве недород, средь кузнецов – умёрлость, у девок – нерожалость, здоровье самого Бориса Александровича никудышное. Далее он объяснил, что откудова тут взяться воинам и коням, и оружию, и с казною туго. В-третьих, он польстил гостям, отметив, как пригож собою старший княжич Иванчик, который тут же неподалеку грыз яблочки.