Василий Васильевич столь полно доверял своему духовнику, что ни на миг не усомнился в его совете. Собрали небольшую конную дружину под водительством Андрея и Михаила Плещеевых. Они провели ночью свою рать незаметно для Шемяки и в канун Рождества подошли к стенам Кремля.
В кремлевских церквах зазвонили к заутрене. Княгиня Ульяна из Серпухова приехала на богомолье в Успенский собор, и для нее отворили Никольские ворота. В них-то и проскочила плещеевская дружина.
Шемякины слуги разбежались от одного только звона оружия, его нам наместник Федор Галицкий сумел скрыться, а наместнику Ивана Можайского Василию Шиге не повезло – его, схватил уже за пределами Кремля истопничишко великой княгини по прозвищу Ростопча. Плененных бояр оковали цепями. Сами же князья их, узнав о происшедшем в столице, ушли из Волока Ламского в Галич, оттуда в Чухлому и в Каргополь, взяв с собой в заложницы великую княгиню Софью Витовтовну.
Василий Васильевич въехал в Кремль победителем, столица дружно присягнула ему. Преследовать и карать мятежных братьев своих великий князь не захотел, только послал к ним боярина Василия Федоровича Кутузова с наказом: «Брат Дмитрий! Какая тебе честь и хвала держать в неволе мать мою, а свою тетку? Ищи другой славнейшей мести, буде хочешь, а я сижу на престоле великокняжеском».
Шемяка почел за благоразумное искать мира. Послал боярина своего верного Михаила Сабурова привезти Софью Витовтовну в Москву. Тот выполнил поручение и бил челом Василию Васильевичу, просился к нему на службу, отказываясь возвращаться к Шемяке.
Дмитрий Юрьевич Шемяка объявил себя великим князем всея Руси 12 февраля 1446 года, а через год и пять дней, 17 февраля 1447 года, дал крестную или клятвенную грамоту, в которой обязывался более не мыслить о великом княжении и славить милость Василия Васильевича до последнего издыхания. Клятву в этом давал самую страшную, какую только мог помыслить, так закончил ее: «Ежели преступлю обеты свои, да лишуся милости Божией и молитвы Святых Угодников земли нашей, митрополитов Петра и Алексия, Леонтия Ростовского, Сергия, Кирилла и других, не буди на мне благословения епископов русских».
Бояре же его, увидевши великого князя, ходящим посвоей воле, переметнулись к нему от Шемяки резво, аки тараканы. Сам же Дмитрий Юрьевич, видя свое изнеможение, утек с остатками бояр и княгинею своею в Галич.
И князь Иван Можайский с ним же.
В Твери тихо радовался Борис Александрович: ни в чем не замешан оказался и при своей выгоде.
Великий князь великодушно простил обоих мятежников: дал им наследственные уделы.
Мир и Пасху того года Василий Васильевич со своей семьей и любимыми боярами отпраздновал в Ростове у епископа Ефрема.
Глава тринадцатая 1448 (6956) г. ИУДИН ГРЕХ
Михаил Федорович Сабуров стал одним из самых преданных бояр великого князя. Он же взялся изловить и доставить в Москву боярина Никиту Константиновича, который ослепил Василия Васильевича. Оказалось это делом гораздо более легким, чем Сабуров предполагал:
Никита без особого принуждения, почти даже добровольно, приехал с ним в Москву.
Сначала держался бесстрастно, но не надолго его хватило- увидев слепого великого князя, он бухнулся ему в ноги;
– Убей меня, государь, жизнь мне тошна, невыносима.
– Убивать не, буду. Ты мне свои очи отдашь.
– Отдам! Сам себе выколю, хочешь?
– Нет. Станешь поводырем моим. Неотлучно при мне будешь.
– Государь всемилостивейший, хочу до конца дней моих быть в оскорблении скорбном – хоть глумцом и скоморохом, хоть псом смердящим, только бы искупить грех страшный.
Никита стал не просто поводырем, но заботливой нянькой незрячего великого князя. И обнаружилась у обоих одна общая любовь – к полевым цветам. Они приходили на Великий луг или в Государево займище и бродили среди высоких трав, радуясь цветам совсем по-детски-и не подумать, что один из них – самодержец, для которого чужая жизнь не дороже одуванчика, а второй совсем недавно был палачом его.
Василий Васильевич ощупывал колючее высокое растение с цветочками, как у репья, угадывал:
– Татарник нешто?
– Нет, государь, карлина трава это.
– Верно, А это таволга, конечно, больше такого запаха не встретишь ни у одного растения, А у этой бустылинки листочки такие мягкие да нежные… Заячья капустка?
– Да, государь. Вот рядом – Христово око.
– Где? Дай-ка… Помню: глазок ясный, чистый, опушенный тонкими ресничками, А вот в Поле, когда ездил я в Орду, видел один удивительный цветок – Уголекв огне называется. У нас не растет. А если бы рос, я бы не угадал: на ощупь – обыкновенный горицвет, как лютик, и без запаха. Только по цвету, узнать можно: черная середка, а вокруг красные лепестки – точно как уголек в огне. Правда, листья у него, как у укропа, можно их на ощупь определить.