Ужасаясь дерзновенности сделанного, Никита хотел выбежать, но Шемяка властно вернул его.
Никита слепо шарил по полу, никак не мог ухватить выскальзывающий из рук нож, наконец, трепеща и содрогаясь, поднял его и подал Берестене.
Василий Васильевич никогда не мог себе объяснить, почему, выздоровев и снова утвердившись на великом княжении, он пощадил Никиту и даже приблизил к себе, взял в поводыри… Даже не думал, что тот согласится постоянно видеть гнусное дело рук своих. А Никита принял на себя такой крест…
Василий Васильевич стоял у дверей, за которыми слышался крик его новорожденного сына. Подошел Антоний, сдержанно поздравил, после долгой, тягостной паузы сказал:
– Косой Василий Юрьевич скончался… А Никита Йудин грех сотворил…
– Бежал? Предал меня?
– Нет. Зарезался. Приставил к левому соску груди кончик меча и лег на него… Великий князь молчал.
– Грех Иуды не только тридцать сребреников. Он еще тем Господа предал, что руки на себя наложил. Василий Васильевич опять никак не отозвался.
Самоубийц тогда не хоронили даже и за кладбищенской оградой. Труп Никиты отвезли на дровнях в уремный лес-диким зверям на расхищение.
Глаза четырнадцатая 1450 (6958) г. ИОАНН III
Марья Ярославна радовала супруга новыми потомками почти каждый год, редко выпадал перерыв в два-три года. Летописцы в монастырских сводах отмечали появление новых княжат, а девок в счет не брали, указывали иной раз лишь задним числом, если княжна выделялась чём-то – стала королевой французской, императрицей германской или греческой.
Первый сын, названный Юрием, родился в великокняжеской семье в 1437 году и как всякий первенец считался наследником отцовой и дединой отчины. 22 января 1440 года появился на свет второй сын, Иван, который поначалу не отмечен был вниманием великокняжеского окружения. Ровно через год, тоже 22 января, родился еще один сын, который получил имя Юрий, так как первый Юрий за несколько дней до рождения второго преставился и назван был летописцами Большим, чтобы не путали с младшим. Потом и еще сыновья рождались – Андрей, Борис…
Как каждый глаз человеку одинаково ценен и каждый палец дорог, все дети в семье равны, однако же особым знаком помечен оказался Иван, ставший после смерти Юрия Большого старшим сыном великого князя.
Известен на Руси Иван I Калита как собиратель земель.
Прославился единственно пригожей наружностью своей Иван II, прозванный Красным, а еще Кротким – прадед Василия Васильевича.
И вот растет еще один будущий государь – Иван III Васильевич, теперь уже десятилетний Ванюша – не только надежда, не только будущий продолжатель дела великокняжеского, но отрада и утешение слепому отцу в горькие минуты раздумий над своей судьбой и над судьбой отчей земли.
Любимым развлечением Ванюшки, как и всех его сверстников, была игра в войну. Он расспрашивал отца о его боях с татарами, с новгородцами, с Юрьевичами, а потом расставлял на широкой столешнице вылепленных из глины воинов пеших и всадников, был у него и «город» костяной – крепость резной работы с башнями, домами и воротами. За эту крепость шли непрерывные битвы со свистом стрел и звоном мечей, стонами раненых и ржанием испуганных коней. Волокли пленных, собирали дань по домам, писали друг другу грамоты и бранились сильно промеж себя: Иван ругался от имени отца добрым голосом, а от имени татар и Шемяки – грубым, басовитым.
С печалью слушал лепет ребенка Василий Васильевич, предугадывая его трудную судьбу. По-прежнему Русь разрознена и обескровлена, каждое княжество, каждый удел о себе лишь печется, а враги кольцом обхватили-с востока татары казанские, с юга – Орда Золотая и Орда Крымская, с запада и севера – литва, ляхи, немцы. А еще и Рим не оставляет своих притязаний, опять норовит униата внедрить во владыки на землях, оказавшихся под Литвой, чтобы расколоть русскую митрополию. И надо Ивану сразу усвоить, что окружена Русь завистниками и недругами, полагаться надо на меч да на веру православную.
Он часто просил теперь сына отвести его в Васильевский сад на берег Сорочки. Сад забросили, он загустел, одичал, речка обмелела, иссякли ручьи, питавшие ее. Садились на плотной прохладной мураве в тени орешников отец все молчал, Иван скучал и томился, спрашивал: