– Зачем ты сюда ходишь? Орехи-то еще не поспели!
– Я тут играл, Ваня, когда дитем был.
– А с кем играл?- рассеянно интересовался ребенок.
– Гм… Ты, во что одет, сынок?
– В тегиляй.
– Какого цвета?
– Кубовой. [137]
Василий Васильевич привлек его к себе, ощупывая шелковистую ткань кафтанчика с короткими рукавами.
– А на небе, Ванюша, что?
– Теменца, пасмурь вдали, по окоему.
Вдруг он вырвался и зашуршал по кустам. И сразу мир отодвинулся от Василия Васильевича, неведомый и опасный. Привычная горечь пролилась на душу. За все и всегда благодари Бога, не раз повторял ему Антоний с тех пор, как стал он Темным. Думай, что назначен тебе подвиг смирения, осознания греховности и ее искупление. Уста, всегда благодарящие, приемлют благословение Божие, и в сердце, пребывающее в благодарении, нисходит внезапно благодать. «Так где же она? – тосковал Василий.- Господи, не снесу столько! Пошли покой, избавь от воспоминаний мучительных. Кто, кроме Тебя, возлюбит меня такого, кто простит за все содеянное? Только тот разве, кто сам чист сердцем?»
– Ванюшка? – позвал он,- Подь сюда, сынок! Не оставляй меня.
Снова шуршание кустов, запыхавшийся родной голосок:
– Я жука поймал, смотри!- И сник, ведь забыл, что отец не видит: – Золотого… зеленого…
– Пусти его на волю, нетрог порадуется.
– Спинка какая гладкая!
– Пустил?
– Пустил… – Детский искренний вздох: – Я прошу-прошу Боженьку, чтобы глазки тебе вернул, а Он не хочет… Почему?
– Дай головку свою сюда… Ну, что ты, милый? Это что за вода такая на щеках? Ну, что ты, добрый мой? У тебя волосики по-прежнему золотые?
– Не знаю… Как ты живешь, не видя мира Божьего?
– Разве я не могу молиться? – мягко возразил он.- Господь ниспослал муку, Он же даровал и крепость.
– Убью Шемяку! – крикнул Иван.
– Ванюша, молитва наша должна быть бескорыстной. Бог нас не услышит, если будем мы просить в обмен на нее какой-то житейский прок.
– Возьмешь меня на войну? Я тебе заместо глаз буду.- Он еще думал, что убивают только на войне.
– А ты уже воин?
– Я княжич старший! – горделиво воскликнул Иван.
– Погоди… Знаешь ли ты, сынок, что вернуться можно без руки, без ноги, слепым, как я вот?… А можно и вовсе голову сложить?
Иван не отзывался.
– Ты слышишь, что я говорю?
После нового молчания обиженно и сердито:
– Я-то слышу, а ты, видно, оглох. Я поеду на войну?
Сколько бы они так препирались, но вдруг послышался плеск воды в Сорочке.
– Что это?- насторожился Василий Васильевич.
– Тетька какая-то вброд идет! – Иван был раздосадован, что такой важный разговор с отцом прервался, кончился ничем.- Тебе чего надо, эй?!
– Здравствуй, княже! Голос-то мой помнишь еще? Эх, уж меньше всего он хотел бы слышать этот голос.
– Чего тебе?
– Неласковый… Иль не узнаешь?
– Я тебя не звал, Мадина. Не смотри на меня, не хочу.
– А я хочу смотреть. Ты мне и такой мил.
– Уйди, сказал! – возвысил он голос.
– Уйду сейчас. Я тебе пообещать кое-что хочу.
– Что вовек не забудешь? Не надо. Не нужна ты мне.
– Знаю. Но все-таки пообещаю. Как услышишь, что Шемяка загнулся, поймешь, кто его… Не захочешь, а вспомнишь меня. Хоть один раз. Последний. Если некому за тебя постоять, я отомщу за тебя.
– Найдется кому,- сказал он неохотно.- Да ты еще спроси меня, хочу ли я мстить-то?
– Я хочу! И сделаю! Прилипну к нему язвой липучею, отыщу в любом городе!… Прощай, князь… Может, – позовешь когда?
– Нет.
И – тишина. Он выждал:
– Она ушла, сынок?
– Вон стоит в сторонке.
– А кто травой шелестит?
– Антоний-батюшка идет. А она побежала. Я и ее убью! – вспыхнул Иван.
– Да за что же? Ишь, убивец какой! Всех-то он поубивает!… Не придет она больше. И не говори про нее никому.
– Она ведьма?
– Вроде того,- усмехнулся Василий Васильевич.
– А как Шемяка загнется?
– Да шутит так она… Забудь про это. Ну ее совсем!
Антоний подошел сзади и положил им руки на головы для благословения.
– Рыбку что ли, удите?
Рука Антония на затылке Василия Васильевича была горяча и дрожала.
– Ты здоров ли… отче?
– Здоров,- смущенно ответил монах.- То есть телом здоров, а душа смятенна.
Откуда было знать Василию Васильевичу, что душа его смятенна от встречи с Мадиной? Он понял это по-своему, с простодушием мирянина, сосредоточенного лишь на своих заботах:
– Мудрено ли, в такие-то времена!
Он привык уже, как дитя отцу, вверять Антонию свои душевные беды, сомнения, роптания, поверять грехи, ждать утешения и советов. Ему и в ум не приходило, что у его духовника могут быть несогласия с самим собой, что и ему труден путь внутреннего делания.