– Такие времена! – повторил Василий Васильевич.- Льстивое коварство кругом и злоба затаенная.
– Как мать, печется о чаде, так и Христос печется о теле злостраждущего и всегда есть близ тела его.
– Тебе хорошо говорить! – не выдержал Василий Васильевич.- Ты видел женщину, которая была здесь?
– Да,- с заминкой ответил Антоний.
– А я нет!
– Может, это и к лучшему?
– Может. Но я хочу еще видеть и лица детей своих!
– Иов многострадальный говорил: человек рождается на страдание, как искры, чтобы устремляться вверх.
– Все-то ты мне про Иова!… Где Ванечка?
– Отошел. Удилище из лещины вырезывает.
– Прими исповедание, тяжко мне.
– Что же? – Антоний потупился, догадываясь, о чем хочет сказать великий князь, не желая этого и не смея уклониться.
Но Василий Васильевич не видел его изменившегося выражения.
– Блудник я,- выговорил он жестко.
– В помысле или… совсем? – сошел монах на шепот. Краска густо залила его лицо под загаром.
– Всяко.- Князь вдруг усмехнулся.- Что ж, епитимью наложишь? А-а?
– Не смею…
– Что?
– Не смею тебя осуждать. Не мне тебя осуждать. Не говори мне этого!… Прости меня, ради Христа!
– И ты меня прости.- Василий Васильевич нашел руку Антония и сжал ее.- Ослабел я, чувствую. Стал немилосерден. Ты вот мне про Иова любишь поминать, и я тебе скажу из Иова: «Братья мои неверны, как поток;
как быстро текущие ручьи, которые черны от льда и в которых скрывается снег». И умучен я ими до крайности.
– Сын мой, как я тебе сострадаю! Но утешься! Есть глубины падения и гнева и есть чаша немощи, кою приняв от нас, Господь в подобающее время прольет на врагов наших, дабы они немоществовали и падали.
– Спаси Бог, отче!
– За что же?
– Сам знаешь.
Неловкое молчание воцарилось между ними. Иван неподалеку хлестал удилищем по воде, выбивая брызги.
– Многие отомстить за меня хотят. Утешить вмале никто не может. Ты только.
– Не только я,- возразил монах ласково.- Это ты прав. А кто ны разлучит от любве Божия; скорбь ли,.или теснота, или гонение, или глад, или нагота, или беда, или меч?
– Так, так,- кивал Василий.
– Каждому дается та мера благодати, какую он может усвоить. Вон радость твоя! Что, Ваня, ловко ли удилище срезал?
– Баское! – Иван подбежал и доверчиво подвалился Антонию под бок, положил голову ему на колени.- А я с батюшкой на войну поеду! Он обещал.
– Это кто тебе обещал-то?
– Да ты! – засмеялся Иван.- Забыл уже? – Это он лукавством попытался склонить отца на согласие.
– Женихам на войну нельзя,- улыбнулся Антоний.-
Загинешь там, а невеста твоя Марья Борисовна и ну плакать день и ночь?
– И пускай! И пускай! – упорствовал княжич, сам замирая от сладкого ужаса и жалости к себе.
Лишь на полгода хватило Шемяке благоразумия. Принесли гонцы в Кремль весть: опять в союзе с Иваном Можайским идет на Москву. Решимости ему придало то, что Иван Андреевич вошел в сношения с великим князем литовским Казимиром, обещая уступить отвоеванные у Москвы города Ржев и Медынь.
– Видно, одна только могила нас примирит! – воскликнул в отчаянии великий князь, получив сообщения.
– На войну поедешь? – обрадовался княжич Иван.- И я с тобой!
Иван в трехлетнем возрасте прошел постриг и посажени е на коня; как минуло семь лет, переведен от женского воспитания к мужскому и начал учиться грамоте. Но в походах еще не бывал.
– Что же, пора тебе и это постигать,- согласился отец.
Митрополит Иона благословил великого князя на решительное сражение с сеятелем княжеской усобицы. Лучше, сказал, умереть нам в подвигах, чем жить в падениях, как учил святой Исаак. Иона отправил также письмо литовским князьям о вероломстве Шемяки с требованием поддержать Василия Васильевича в его правой борьбе.
Великий князь рассылал гонцов, стремясь собрать как можно большее ополчение. Княжич Иван тоже не терял времени зря – проверял, как в кузнице куют для него доспехи, как подковывают его коня, самолично оперял каленые стрелы.
Софья Витовтовна неуверенно просила сына:
– Ведь рано ему на рать, мал, надо бы еще годика два погодить.
А Марья Ярославна обмирала от одной мысли, что ее Иван попадет в руки Шемяки, у нее даже пропало в груди молоко, и младенец Борис постоянно плакал, выплевывая соски, которыми мамки пытались его обмануть.