– Ванюша, а может, и впрямь лучше остаться тебе? сказал отец, ожидая, что Иван расплачется, станет уговаривать. Но тот молчал.- Слышишь, что я сказал?
И опять – ни звука.
– Кого спрашиваю? – Василий Васильевич пошарил руками перед собой, но Иван увернулся, отскочил в угол и оттуда выкрикнул:
– Значит, ты сам, как Шемяка, клятвопреступник! Ты же мне обещал!
– Да что ты выдумываешь? Когда?… Только не уходи. Давай сядем, поговорим.
Всплыло в памяти, как он сам, когда был маленьким, обиделся на дядю Юрия за одно только грубое слово. Нa охоте вынимали из клепцов попавшую в них боровую дичь. Василию хотелось самому разомкнуть дуги капкана и вынуть защемленного ими тетерева, но сил не хватало. Пытался просунуть лезвие своего детского меча, однако и это не помогло. Дядя Юрий был рядом верхом на коне, бросил, небрежно: «Слабосилок!» Василий вы дернул из клепца меч и ударил им плашмя, по дядиной ноге. Меч скользнул по сапогу, звякнул о стремя, задел ребра коня, тот заржал и взвился на дыбки. Взвился от злобы и дядя, замахнулся плетью, но его тут же оттолкнули отец и дядя Андрей. Василий вскочил в седло своего коня, пришпорил его и галопом ускакал из леса, чтобы никто не видел его слез: воспламенившись обидой от грубого и пренебрежительного слова, он не мог смирить своего самолюбия, а показав норов и решительность, уже не мог вовсе отступить, уронить себя в глазах и дяди Юрия, и всех остальных, кто был на потехе.
Потом дядя винился, просил прощения, задаривал – значит, понял: ничто так не ранит отрока, как неуважение.
– Подойди ко мне, сынок.- Василий Васильевич обнял тонкое мальчишеское тельце.- Ладно, пойдешь в поход. Только не со мной, с князем Оболенским.
– А ты?
– А я с другими полками. Знаешь, как учил воевать Александр Великий? Он говорил, что идти надо раздельно, а воевать вместе. Вот и мы так поступим.
Иван не сразу понял, сколь великодушное решение принял отец, а когда осознал, что идти с князем Оболенским – это все равно что идти одному, самостоятельно, сердце его затрепетало от нетерпения и гордости.
2– Не на лук наш уповаем, не оружие наше спасет нас, Господи, но Твоея всемогущия помощи просим, и на Твою силу дерзающе, на врага наша ополчимся, и Имя Твое верно призывающе, со умилением молим Ти ся: Всемогий Господи, милостиво услыша и помилуй,- повторял следом за диаконом княжич Иван, стоя рядом с отцом в Успенском соборе.
Впервые присутствовал он на молебном пении, обращаясь вместе с бывалыми ратниками ко Господу о ниспослании милости к богохранимой стране нашей, властям и воинству.
Совершал молебное пение сам митрополит Иона, а когда утреня закончилась, ополченцы и княжеские дружинники начали выходить из Кремля через двое ворот: через Никольские шли полки во главе с великим князем, а через Фроловские под водительством княжича Ивана и князя Василия Ивановича Оболенского.
Трезвон колоколов, рев медных и берестяных труб, бой варганов создавали такой шум в Кремле, что невозможно было различить голосов уходивших воинов и провожавших их. Княжич видел стоявших в Набережных сенях дворца мать с закутанным в теплое одеяло братцем Борисом на руках, бабку с Юрием и Андреем, помахал им червленым с позолотой щитом, сурово супясь, изо всех сил стараясь не выдать распиравшей его радости от того, что шел он во главе войска, слыша за спиной стук тысячи копыт.
Когда миновали пригороды и вышли на лесную бойную дорогу, где тишину морозного воздуха нарушали лишь всхрапывания лошадей да случайные позвякивания доспехов и мечей, княжич не удержался, спросил ехавшего рядом с ним стремя в стремя Оболенского:
– Значит, будем бить ворога, как Александр Македонский?
Оболенский согласно кивнул головой.
– А отец, значит, идет отдельно… Где же встретимся, чтобы воевать вместе?
– Не тревожься, княжич! – успокоил Оболенский, однако сам-то спокоен вовсе не был.
К нему то и дело подъезжали с сообщениями верхоконные лазутчики, он выслушивал их отсылал кого вперед, кого к великому князю, кого в Москву. Оказалось, что войска Шемяки проявили удивительную скороподвижность; пошли к Вологде, а затем неожиданно вернулись в Галич.
На первом же привале в городке Радонеже, что в пятидесяти четырех верстах от Москвы, княжич увидел отца, спросил с обидой:
– А говорил, пойдем раздельно?
– Мы разделимся после Переяславль перед Костромой: вы с Василием Ивановичем пойдете севернее, мы же перейдем Волгу по льду ниже вас. Шемяка понимает, что в открытом поле ему с нами встречаться нельзя, сил у нас больше. Поэтому он укрепился в Галиче, надеется на свои пушки да на то, что мы после трехдневного, перехода будем измучены. Но мы все это берем во внимание, дадим войнам хороший отдых перед приступом а потом и ударим.