– Когда вы с ним попали в плен к татарам, я молился не только за тебя, но и за него.
Василий Васильевич не стал настаивать, но за время трехдневного пребывания в обители узнал от насельников, что князь Серпуховской питал личную неприязнь к Пафнутию за его происхождение: был игумен внуком татарского баскака, крестившегося при Дмитрии Донском. Василий Ярославич нашел среди правоверных мусульман такого татарина, который захотел поджечь обитель, с той целью и пришел сюда. А игумен встретил его так ласково да участливо, что татарин сразу же покаялся во всем и ушел, не причинив вреда. Правда ли, нет ли, что князь Серпуховской подговорил татарина, но слух-то такой пополз, что же удивляться настороженности Пафнутия, который на прощание, благословив Василия Васильевича, сказал ему:
– Не любо мне дурные предсказания делать, но остерегайся серпуховского князя, как и другого своего родственника Дмитрия Юрьевича.
Насчет Шемяки Василий Васильевич не заблуждался. Но чтобы шурин?…
4Софья Витовтовна решила составить новую духовную грамоту в присутствии Ионы, младшей великой княгини Марьи Ярославны, сына Василия и внуков.
Подьячий Беда оказался худородным и безлепым, умевшим только перья очинять да не шибко горазд с листа перебеливать, а с голоса писать терялся и медлил. Софья Витовтовна раздражалась и, наконец, велела позвать Степана Бородатого.
Тот писал борзо, отвлекался, только чтобы на иконы познаменоваться да на великого князя или владыку Иону бросить взгляд, ища одобрения или порицания.
– Се аз, грешен и худая раба Божия София, пишу свою духовную грамоту отправления чина и своей души, в своем смысле в своем разуме,- продиктовала она начало и прервалась; – Достань-ка, Степан, третью духовную супруга моего Василия Дмитриевича, посмотри, что он мне отписывал.
Бородатый был дьяком опытным и памятливым. В один миг отыскал искомую бумагу, прочитал:
– «…Там княгиня моя господствует и судит до кончины своей; но должна оставить их в наследство сыну; сёла же, ею купленные, вольна отдавать кому хочет…»
– Довольно! – строго перебила болезная старуха. – Перечисли волости, что завещал мне супруг, и все их – сыну моему Василию; а что прикупила – внукам отпишу.
Дьяк заскрипел пером. Софья Витовтовна полулежала на высоких подушках, напряженно вспоминала что-то, шевеля бескровными губами, а когда Бородатый поднял на нее глаза, продолжила изъявление своей последней воли:
– А сноху мою великую княгиню Марью благословляю, даю ей святую икону, окованную на мусин… А из сёл на Коломне село Бабышевское да Лысцево, да село Ослебятьевское. А внука своего великого князя Ивана благословляю, даю ему святую икону Пречистую Богородицу с пеленою…
Никого не забыла старая княгиня, каждому внуку отписала по два села с присёлками, а кроме того, благословила иконами: Юрия – степенной иконой Богородицы с пеленою и убрусцем, Андрея – иконой Святых бессребреников и чудотворцев Козьмы и Дамиана, Бориса – иконой великомученика Феодора Стратилата, выбитой на серебре.
Грамоту дьяк скрепил двумя желтовосковыми печатями – Софьи Витовтовны и митрополита Ионы. Первым под завещанием подписался сын Юрия Патрикиевича Иван, князь молодой и смышленый.
– Ну вот, век мой прошел, а дней у Бога не убыло, – строго заключила великая княгиня, и все негромко, несогласно зашумели, желая утешить ее, уверяя, что она еще их всех переживет. Софья Витовтовна досадливо отмахивалась: подите, дескать, устала, вздремнуть желательно.
Когда все вышли и последним двинулся Бородатый, собиравший разложенные грамоты, старая великая княгиня позвала его голосом не сонным, а бодрым и даже лукаво-просительным:
– Степа, а Степа? – обращение необычное для малоприветливой княгини.
Дьяк прикрыл дверь и охотно вернулся на свое место, ожидающе уставился на Софью Витовтовну.
– И окно прикрой,- велела она.- Воздух майский сильно душист, голова от него болит.
Бородатый исполнил и это.
Софья Витовтовна поднялась со своего ложа, нимало не охая, словно и про недуги забыв, пересела в кресло поближе к дьяку.
– Напоминаешь ты мне обличьем одного человека дорогого,- сказала, милостиво одаряя улыбкой, даже и взгляд у нее сделался другим: заблестела в нем, переливаясь, изумрудная водица.
На всякий случай дьяк сделал вид, что отчасти смущен. Он и в самом деле не знал, к чему готовиться.
Княгиня все смотрела на него. Длинный разрез его глаз, мерцающих бархатистой пыльцой, действительно напомнил ей Всеволожского. Как расстались с ним – к чему вспоминать? Как счастливы были – нельзя забывать.