Софья Витовтовна покашляла, словно бы в затруднении. И дьяк кашлянул вопросительно.
– Прозвище не вяжется к тебе,- сказала она.- Борода у тебя опрятна и невелика, разве только слишком черная.
– Да, возможно, что слишком,- согласился дьяк.
Великая княгиня не стала ходить вокруг да около:
– А что, Степа, щекотлив ли ты в делах особенных?- подчеркнула голосом.
Глянул ясно:
– Нет, государыня, не занозлив.
– Надобно кару наконец учинить шильнику нашему главному. Смекаешь, кому?
– Не есть цекавый,- опустил Степа взор.
– Знаю, что не любопытный. А вот понятлив ли?
– Понятлив, государыня,- глаза в глаза княгине.
Софья Витовтовна вздохнула, оглядела белый липовый потолок своей горницы:
– Что-то от Юрия Патрикиевича донесений давно нет из Новгорода. Ушел посол и утонул в рассол.
– Прикажешь в Новгород собираться?
Княгиня пожала плечами, сказала вкрадчиво:
– Как я могу тебе приказать? Если только по своей воле согласишься?
– Но не сам же? – вырвалось у Степы.
– Ну, зачем сам-то?- погрубела лицом и голосом Софья Витовтовна.- Сам-то и не сможешь, поди?
– Постой, дай подумать.
– Ты возьми-ка бумагу да пиши. Может, лучше разогреешься. Взял? Пиши: «Вины Шемякины» и внизу столбцами – жены опозоренные… клятвы переступленные… головы отрубленные… слепцов тоже можешь перечислить, великого князя своего первым пиши!
Софья Витовтовна сама раньше дьяка разогрелась. Даже голос у нее зазвенел слезой, чего никогда за всю жизнь за нею замечено не было.
Бородатый повертел перо в пальцах:
– Зачем нам следы лишние? У меня память хорошая. Отпиши лучше грамотку какую Патрикиевичу для видимости. Я свезу. Ваську Беду со мной пошли. Пускай под рукой будет. Мало ли что…
– Но не он же? – вырвалось теперь у княгини.
– Госуда-арыня! – с упреком протянул Степан.- Знамо, нет. Куды ему, хилому да робкому?
– Ты хорошо ли понял меня, Степа? Я ведь шуму не хочу.
– И я не хочу,- потупился Бородатый.- И понял тебя хорошо.- Тонкие пальцы его с треском переломили перо.- Так ли?
– Так…- сошла на шепот Софья Витовтовна.- А грех на мне пускай будет.
– Знамо, на тебе,- равнодушно сказал дьяк.- Я человек подневольный.- И улыбнулся, чтобы смягчить смысл своих слов.
– Пишем грамотку,- сухо молвила великая княгиня.- «Друг сердечный, любезный Юрий Патрикиевич, давно нет от тебя известиев, и я беспокоюсь…» Ну, дале сам чего-нибудь придумай, я подпишу.- Дьяк кивнул головой, не переставая писать.- А останавливаться тебе у него, Степа, негоже. Лучше бы тебя никто не видал.
– Знамо, лучше. Я найду, где остановиться. Грамотка твоя просто на всякий случай, Если кто спросит, чего, мол, приехал.
– Ладно. Собирайся. Лети мухой. Скоро, да тихо. Как исполнишь, сейчас меня извести самолично.
– Не замедлю, княгиня. Какой толк мне там сидеть, если исполню…
Через три дня, возвращаясь с Иваном от ранней обедни, услышал Василий Васильевич возле княжеского дворца свару: плачущий женский голос о чем-то упрашивал, мужские голоса грубо отгоняли женщину:
– Что они, сынок? Кто здесь?
– Да помнишь… тетька прошлый год с тобой на Сорочке в саду говорила? Вот она ехать просится с дьяком Бородатым до Новгорода, а он не хочет.
– Великий князь, яви милость, прикажи довезти меня, надоба смертная мне!
Пальцы Мадины знакомо цепко ухватили его за локоть. Духовитая баба, телом молодым, тугим от нее пахнет памятно, рубахой стираной, солнцем. Сжала руку, как бывало, сладко, шепнула второпях:
– К Шемяке хочу. Сказывали, там он. Давно случая жду, соскучилась! – И смешок мокренький кинула, грязь.
– Степан? – позвал Василий Васильевич, сам себе противный.
– Я здесь, княже.
– Аль в Новгород едешь?
– Да, есть дело невеликое к Юрию Патрикиевичу. Матушка твоя послание шлет: болею, мол, и протчее.
– А-а… Ну, возьми бабу-то!
– Да на кой она мне, мурза [142] улошная?
– Да от скуки…
– Разве чтоб без визгу уехать поскорее?… Садись, мотыра [143].
– Прощай, князь! – голос Мадины. Он не ответил.
– Ишь, лытайка, мышьи глазки,- сказал Иван.
5Близился конец новгородской вольности, притязания Москвы становились все настойчивее и убедительнее, тем большую ненависть это вызывало у новгородцев, потому-то крамола мятежного князя Шемяки находила у вече поддержку, и владыка Евфимий ничего не мог с этим поделать, хотя Собор русских святителей отлучил Шемяку от Церкви.
Архиепископ Евфимий до того, как его посвятил в этот сан погибший на костре митрополит Герасим, был избран во владыки по новгородскому обычаю, на общей сходке граждан. Вече назвало несколько претендентов, и жребии с их именами были положены на престол Софийского собора. Слепец и с ним младенец в помощники снимали жребии по одному, и тот, что остался последним на престоле, заключал в себе имя новоизбранного владыки для управления епархией. Последним был жребий Евфимия, и он стал среди своего духовенства первым. Но он очень хорошо знал, что то же вече может его в любой час изгнать из палат владычных и выбрать другого, что своевольные граждане Гослодина Великого Новгорода не раз уж раньше проделывали. Вот почему отношения с Шемякой у архиепископа Евфимия оказались трудными, запутанными.