По утрам он теперь выходил изнеможенный бессоньем ночей, все у повара из рук валилось. Так в стыдодействе расходились, что и днем Мадина его кажин час в подклеть загоняла, там у них на тряпье ложе было устроено: иди, мол, влей медку в мое недро! Совоительница она была безустанная.
Стряпали для князя Дмитрия Юрьевича вместе. Прокоша готовит, Мадина у печки да судомыткой. Подавал Прокоша сам. Даже наверх к князю с яствами отлучиться боялся, так она ему придорожилась.
Настал июнь, еще более прекрасный, чем май. Ночи сделались необыкновенно светлы. Посмеркает мутно-молочная пасмурь, и уже восток розовеет, уже рассвет. Звезды не успевали посиять на небе. А каково любителям потешиться друг другом! Уёму не знали. Иной раз веки смежить не удавалось ночь напролет, дремнуть разок жадная любильница не дозволяла. Сама лицом усунулась, а Прокоша еле ноги таскал. Только и делали, что потикивали, почмокивали, потимились; шалости и резвости их кончались одним и тем же – сосредоточенным пыхтеньем в страстовании.
В то утро обессиленный Прокоша дремал в кухне за столом, положив голову на руки, а Мадина хлопотала, чтоб к полудню Дмитрию Юрьевичу кушанье было готово. Разрумянившись от печного огня, говорила ласково:
– Что похнюпый, Прокоша? Со вставаньица головушка болит, понравный мой? Сейчас курица допреет, понесешь.
Попряжив курицу в масле, она выложила ее на блюдо, посолила, в брюшко разверстое травки для запаху сыпанула и, играя станом, подала блюдо Прокоше:
– Неси, милок, не урони.
Прокоша, шатаясь, пошел.
Мадина села на его место, подперла щеку розовую ладонью, настрожила взгляд в сучок на столешнице- ждала. Кончик развившейся косы у нее на груди шевелился от нетерпения.
Вот наверху, в княжеских покоях, раздался шум, брань, звон брошенного об стену медного блюда. В раскрытые по летнему времени двери все было слыхать. За окном зацветала смородина, уже обследовали ее пчелки золотистые, и воздух на кухне был сумрачно-зеленоватым, как в омуте на глубине. Мадина, сузив глаза, редко, медленно дышала.
Стрекнул мимо вверх по лестнице мальчишка – истопник кухонный и тут же кубарем скатился обратно, радостно крикнул в дверь Мадине:
– Шемяка повара в ухо блябнул!
Она подобрала и связала косу на затылке, низко, туго стянула головной платок до бровей, отряхнула подол и всунула ноги в остроносые босовики, легкие и бесшумные,- приготовилась.
Прибег побелевший Прокоша. Глаза колесами скакали у него на лице:
– Утробу скрутило у князя нашего, блюет надсадно. Меня грозит искрошить, когда проблюется. Во все стороны! Брызгами! Что это?
– Молочка ему, молочка! – засуетилась Мадина, хватая узкий высокий горлач. «Посолила» из ладошки и молочко тоже, взболтала.- Неси скорей! Счас ему полегчает, охохонюшке! Это он жирного объелся. Счас отойдет. Беги, Прокоша, яруня мой!
Повар понесся прыжками через две ступеньки на третью.
– Вернёсси, я те утешу!- слышал он вдогонку звон кий голос татарки.
Она отворила окно, встала ногами на лавку и тихо выскользнула в смородиновые заросли на глухой задний двор в дырявой городьбе, увитой густым хмелем, а там, за городьбой, шмыгнула, согнувшись, крадучись, на берег, где отмель песчаная в Волхов выдается, а на другом, дальнем конце, в кустах ивовых, лодочка схоронена, на веслах – верный человек ждет от Степы Бородатого. А там – волна плескучая, вольная, жизнь веселая и раздольная.
Прокоша искал ее весь день, излазил все закоулки в подклетье, всю усадьбу, берег Волхова и отмель. Нашел два узеньких ее следка в два шажка носами острыми к воде, волной еще не смытые,- и в голове у Прокоши вмиг блеснуло и озарилось. Понял он, за что был ублажен и чем теперь приражен: Мадины ему никогда боле не видать, а кличка у него будет Прокоша-отравник, от Церкви отлучат, служить ни в какой дом не возьмут, если в живых оставят. Но ни одного бранного слова не родилось у Прокоши для бойкой вероломщицы, протосковал он весь день, к вечеру решил утопиться, понял, ночь без нее не пережить. Как был, в портах и рубахе распояской, пошел в Волхов, сначала до колен, потом выше, до пояса, до плеч – и чем глубже заходил, тем жальчее делалось покидать этот мир: оловянную ровность вечернего Волхова и бледную большую луну над ним, ветлы, наклонившиеся над водой, и рыбьи всплески на быстрине. Забил руками, поплыл к берегу, вылез на четвереньках. Вода текла с него, одежда облепила тело, крупная дрожь колотила Прокошу. Он побрел по усадьбе, сам не зная, куда и зачем. Из верхних покоев все доносились крики и стоны Дмитрия Юрьевича.