В углу возле городьбы был заброшенный колодец, глубокий и полный воды. Лягушки там жили и змеи. Туда к ним Прокоша и нырнул.
Долго его разыскивали, а когда догадались заглянуть в колодец, Прокоша уже всплыл стоймя, вверх ногами.
Все это время, начиная с приезда в Новгород, Степан Бородатый, никуда не выходя, бражничал у Ивана Котова. Подьячий Беда в холопьей одежде, а то и в бабьей, платком укутавшись, шатался по лавкам и папертям, слушая, когда пронесется в народе страшная весть. А как отведал Шемяка курочку, Мадиной сготовленную, московский дьяк, убедившись, что травка, из Крыма привезенная, безотказная, не простясь с хозяином, отбыл. Беда же под видом бродяги остался дожидаться. Еще двенадцать дней предстояло мучиться Шемяке в зловонии, судорогах и задыхании.
Иван же Котов, прослышав, что с князем неблагополучно, вошел к себе в горницу, где со Степой пировали без просыпу, поглядел на раскиданные кубки, залитую скатерть с остатками угощений, вспомнил игривую глазуху, которая одну только ночь его побаловала, да и озарило его, как несчастного Прокошу. Все в уме связалось, и выходило: он, боярин Котов, повара в злодейство вовлек.
В ту же ночь, не простясь с родными, исчез Иван из дому, чтобы никогда больше в нем не появиться.
6Сделав завещание, великая княгиня Софья Витовтовна приняла по обычаю схиму, слегла а уже не поднималась.
Перед самой кончиной вошел к ней скорым шагом дьяк Степан Бородатый, дал знак слугам, чтоб – вон! Пока те толкались гурьбой, вылезая в узкие двери, Софья Витовтовна ожидающе вскинула на дьяка глаза. Тревога в них была и вопрос.
– Исполнено, государыня,- сказал Бородатый как о чем-то очень простом в привычном.- Покушал.
– Покушал?- шепотом повторила великая княгиня.
– Куря покушал и молока попил.
– И что?
– Извержеся вся утроба его с кровью. А посля молока-излияся.
– А верно ли?
– Медленно, но верно,- усмехнулся дьяк, снимая тонкими белыми пальцами пушанку с плеча.- Куда спешить, всегда успеется. А что, надо было быстро?
– Нет,- прошептала она опять.- Пусть медленно. Это лучше.
– И я думаю,- скучающе сказал дьяк.
– Жалую тебя усадьбою с домом большим и новым,- были ее последние слова.
Он и «благодарствую» не успел вымолвить.
По монашескому чину положена она была в монастыре Святого Вознесения, где хоронили великих княгинь. На погребении, не таясь, более всех плакал Юрий Патрикиевич, вызванный ее последней грамоткой. Василий Васильевич стоял у могилы, подняв лицо к небу, слушая шорох земляных комьев, падающих на гроб, не в силах протолкнуть горько-соленый комок в горле.
– Батюшка,- тронул его за рукав сын Иван,- отойди малость, ты на чужую могилку встал.
– А кто тута? Кого я потревожил?
– Какая-то черница Фотиния новопреставленная. Свежий холмик-то, сегодняшний. Знать, насельница здешняя.
«Рядом успокоились и в один день»,- подумал Василий отрешенно.
Он никому не говорил, а про себя чувствовал, как убывают его силы. Исхудали руки, ноги стали мосласты, ребра выперли, как у одра. Ломота грызла во всех местах, и яства были не к душе. По утрам не хотелось вставать, а вечером почивать идти боялся, тяжки были его сны, ох тяжки, и одиночество безмерно. Дети сторонились слепого отца, да и жена – он даже голос-то ее редко слыхал, перестала она приходить в мужнины покои, супруга нежить.
Он не знал теперь, светлы ли, звездны ли ночи и как заря играет, но осязание, слух обострились необыкновенно. Он раньше всех замечал влажность воздуха в приближении дождя; пели девки в Занеглименье – различал каждый голос. Если пели где-нибудь вдали под вечер, засыпалось легко. Хотелось увидеть во сне что-нибудь простое из прежней жизни, какую-нибудь рощу кленовую, яблоко с красными боками или хоть свой детский лук и джид – малый колчан для трех стрел, но соние мрачное являло все одно и то же: язвины на лезе ножа занесенного. Вострый взяли, злыдари, стончившийся.
Когда матушка осиротила его, он опять стал много молиться, но мысленно, не перед образами, иногда уже лежа в постели. И вот был один такой нежный вечер с душистой влажностью, текущей в окна, с дальним скрипом чьих-то ворот, конским цоком и мирным лаем собак, когда Василий Васильевич почувствовал то, что духовные трудники называют «не знаю, в теле или вне тела». Он ясно помнил, что он великий князь всея Руси, перемогающийся в своей опочивальне, куда довел его за руку постельничий, и в то же время он был дитятей, засыпающим под тонким пологом под чье-то заунывное баюканье. Ему было грустно, уютно и хорошо. Он свернулся калачиком, поцеловал и зажал в ладони тельный крестик, подумал: «Я под защитой Твоею, Господи, помилуй меня и прости»,- и тут же кто-то ласково поднял его подмышки, и он увидел, возлетая, как машут по бокам около него белые крылья, будто лебеди несут его. Или – ангелы?… «Но я темен душой и черен делами»,- испугался он. Белые взмахи задевали его по лицу, и невесомое паренье продолжалось, пока он не оказался на песчаном Пригорке, где стояли люди, множество людей – все с зажженными свечами в руках. Иных он узнавал, других просто угадывал – игумены, схимники, странники ради Христа. «Антоний, а ты где? Ты здесь?» – с надеждой спрашивал он. Но не было ему ответа, и нигде он не видел дорогого лица. Потом они все слились в волнующуюся неразличимую толпу, надвигающуюся на него. «Кто вы? Кто вы?- беспомощно спрашивал он.- Что я вам сделал? Что вы хотите?»