– Мы те, кто тебе служил… мы те, кто предал… мы те, кого ты умучил и предал,- вразнобой все отвечали ему.
Он видел доброжелательное лицо Басенка, носатых озабоченных князей Ряполовских – спасителей его сыновей, сердитых Оболенских, долговязого Юрия Патрикиевича. А сзади Василия дергали за рубаху, показывая языки, братья Добринские, скалил желтые зубки Иван Старков, стоял в кровавых потеках по синему лицу Всеволожский, и малорослый князь Иван Можайский глядел с ненавистью… закрыв глаза руками, шел, рыдая, Косой, и гнойная сукровица сочилась у него меж пальцев… и шел за ними Никита Константинович, имея под левым соском багровую рану от меча. Он зажимал рану и улыбался бледным лицом, бескровные губы его шептали:
– От меня нет на тебе ничего, нет вины, я сам, я один этой крови причиною, прости меня…
Капли падали с его груди и испятнали весь песок вокруг.
– А сколько имений княжеских, имуществ боярских ты на себя взял?- крикнул, раздуваясь синюшным лицом, Всеволожский.- Мои – взял! Добринских – взял! Старкова – взял! Часть Москвы, что за Василием Серпуховским по наследству, тоже цопнул!
– Ничего я у него не цопнул, опомнись!- озлился Василий Васильевич.
– Так цопнешь невдолге, грабитель!
– А вы изменники все! Вот вы кто!
Василий Васильевич хотел бежать, но ноги его не слушались. Он увидел какую-то реку подо льдом, по которому волоклись на лубье привязанные к конским хвостам люди. Вдруг они восстали и оборотились к нему. Кожа свисала с них, как лыко, лентами.
– И вы от меня умучены?- ужасаясь, воскликнул он.
– И мы, и мы тоже!- жалуясь, нестройно закричали они.- Мы бояре Василия Ярославича, шурина твоего.
– Но мы же в мире с ним!- возразил он.
– В мире?- угрожающе переспросил серпуховской князь, выступая из толпы.- Ты отнял мой удел, и двадцать лет жизни до смерти я в заточении и оковах. А они меня свободить хотели. Ты же их конями волочить велел!
– Нет, этого нет!- обезумев, кричал Василий Васильевич.
– Будет!- усмехнулся шурин.- Бу-дет!…
– Но за что ты в заточении?
– За крамолу некую,- опять нехорошо усмехнулся брат Марьи Ярославны.
– За какую?- холодное подозрение отрезвило великого князя, змеей засосало в сердце.
– В плену татарском с тобой вместе были?
– Ну, были.
– Я бежал?
– Бежал.
– А ты остался?
– Я еле живой был, не в силах.
– Ас татаркой таванажиться сила была?
– С какой татаркой, ты что?- пролепетал Василий Васильевич.
– С ка-ко-о-ой!…- передразнил шурин.
Все вокруг них засмеялись, делая руками срамные движения:
– Ай да великий князь! Умирал, а бабу имал! Падаль к падали бежит, падаль с падалью лежит!
– Я Марье-то скажу-у,- пообещал шурин.
– Не говори,- попросил Василий.- Ей больно будет. Она же ни в чем не виновата.
– А татарка?
– И она не виновата ни сном, ни духом.
Василий Ярославич повернулся к толпе окровавленных, изъязвленных, презрительных:
– Женщина, которая склоняет к соитию чужого мужа…
– Виновна!- грянули все хором.
– Мужчина, знающий, что любодейка настигает его, и не удаляющийся от нее…
– Блудник!- взревели грубые и убогие. Василий Васильевич взял шурина за плечо:
– Может, ты уже сказал Марье-то Ярославне?
– Может, и сказал! Иль я вас покрывать буду? Я за тебя живот был готов положить, в Литву бежал войско против Шемяки собирать, это ты забыл? А ты от моей сестры с другой бабой лег, кобелина!
Общий издевательский смех перекрыл чей-то еще более громкий хохот. Все расступились. На пригорок поднимался Шемяка. Лицо его было черным. Поджимаясь, он хохотал и сблевывал, хохотал и сблевывал! Окликнул:
– Погодите, эй, погодите! А я-то? А мой-то счет?
Он – отравитель!- показывал Шемяка пальцем на Василия Васильевича.
Тот упал на колени: