– Нет, брат, в этом не повинен перед тобой! Поверь, не повинен! Не отравлял!…
– Я знаю! Я все знаю!- Шемяка подошел ближе, хотел еще что-то сказать, но опять согнулся от боли и изрыгнул жидкое, теплое, кислое – прямо в лицо Василию Васильевичу.
– Княже, очнись, что с тобой, княже?- Басенок настойчиво тряс его за плечо.- Кричишь-то как! Иль сбредил что плохое?
– Федор, ты? Это правда ты?
– Иль не узнал? Очнись! Сообщение важное из Новгорода. Подьячий Беда приехал.
– Какая беда?… А-а… Зови! Со сна я…
Скрип отворяемой двери. Быстрые шаги. Охрипший голос:
– Великий князь! Шемяка сдох три дни назад!
– Как?
– Повар куру ему преподнес с начинкою.
…Три дня назад?… Значит, вчера его похоронили, а ночью он явился мне?… Василий Васильевич вскочил с ногами на постель, закутался с головой в одеяло, глухо спросил оттуда:
– Ты подьячий?
– Да, великий князь.
– Дьяком станешь за такую весть. Благодарный стук лбом об пол.
– Отпевали князя Дмитрия?
– В Юрьевском монастыре положили с честию.
– Все-то они, новгородцы, мне назло! – сердито сказал Василий Васильевич, выпрастывая голову обратно.-
Встань. Иди.
Новость обсуждалась в Кремле несколько дней. Подробностей никто не знал, да и знать особой нужды не было.
– Окормился,- говорили,- абы опился.
– Поделом вору и мука.
– Как бы ни хворал, главное – помер.
– Там теперь. Как его встретили батюшка Юрий Дмитриевич да дедушка Дмитрий Иванович?
– Пожалели небось, что на том, а не на этом свете встретили такого молодца, а то бы вздули, как следует.
– Да уж, не в род пошел Шемяка, а из рода, не тем будь помянут.
Прошла было по Новгороду намолчка, будто покойный князь отравлен. Прошла, да и кончилась. Похоронили его с отпеваньем, несмотря что злыдарь и соромник известный, от Церкви отлучен. Но могила его как-то скоро забылась и потерялась. Говорили: да, где-то здесь погребен… И все.
В тихий Боровский монастырь к игумену Пафнутию явился неизвестный инок, попросился в насельники.
Пафнутий, занятый плетением мережи для ловли рыбы, спросил, бросив беглый взгляд на пришельца:
– Давно ли постриг принял?
– В Лисицком монастыре,- ответил инок не то, о чем спрашивал преподобный.
– Издалека притек…
– Прослышал, что в твоей обители чудеса творятся, исцеления многия тела и души.- Инок говорил глуховато, невнятно, слабые волосы просвечивали на голове.
– Что же ты, ради иноческого чина не очистился от крови? – не отрываясь от рукоделия, спросил игумен.
Пришелец упал ему в ноги:
– Отче святый, прими покаяние, дай трудами и молитвами грех искупить! Не чаял я, что ты зришь тайное в душах как явь. Повинен в гибели князя Дмитрия Шемяки. С моего попущения его отравою убили.
Этого инока когда-то в миру звали боярином Иваном Котовым. Он закончил свои дни в строгой схиме в Паф-нутьевской обители.
Не успели в Кремле с облегчением дух перевести, что Шемяку извели, как новая весть потрясла сердца.
Вернулся из Византии фрязин Альбергати, и первые его слова были:
– Константинополь башибузуки взяли.
Во дворец к великому князю немедленно были созваны бояре вельможные и высшие церковные иерархи для узнавания новостей в подробностях и принятия решений, как теперь должна вести себя Москва с братьями по вере в таких бедствиях. Приглашены были и дьяки для ведения записей.
Для начала приступили к подробным расспросам Альбергати. Тот, с дороги не отдохнувши, усталый, все-таки спешил с рассказом, где ужасы смешаны были с чудесами, те и другие были неправдоподобны, но все-таки на самом деле были явью.
– Храм Святой Софии превращен в мечеть,- сообщил Альбергати.- Крест со главы снят и водружен полумесяц.
Все недоверчиво и горько ахнули: святыня оскорблена и попрана.
– Попервости вторглись в Софию неверные прямо на лошадях, а там богослужение шло. Один из священников, держа чашу в руках, со слезами воззвал горячо к Богу – и свершилось: стена храма разошлась, священник вошел внутрь ее, и стена снова сошлась. Он и по сей день молится в стене и будет там до той поры, пока турок не изгонят из Константинополя. Тогда опять воссияет крест над Софией, и священник выйдет из стены, что бы довершить незаконченную литургию.
Все притихли, пораженные.
– Неуж и самовидцы тому есть? – подал наконец кто-то голос.
– Могу ли я не верить монахам православным?- возразил Альбергати.
– Но ведь греки к папе римскому прислонились, и вера у них в ослабе? Не оттого ли и башибузуки сумели одолеть их?
– Да, так,- безжалостно подтвердил фрязин.- Православие в Византии стало пестро.