– А верно ли сказывали, что главный басурманин млад годами, а ликом страшен?
– Лик его я не видел, а лет ему двадцать один. Делами он страшен, это верно: как пришел к власти, сразу всех родственников казнил, которые опасны ему показались, а потом заявил, дескать, пора османам вернуть себе их древнюю столицу Константинополь, которая должна называться Истамбул. Двинул весной свои полчища, опоясал ими дугой город от моря до моря с суши, а к стенам, что на море выходят, подвел суда.
– Но ведь та бухта Золотой Рог, что делит город на две половины, у греков толстой цепью замкнута? – вставил вопрос много знающий Полуект Море.- Перекрывает вход столь крепко, что никто еще не мог прорваться через нее?
– На цепь-то вся надежа и была. Ни арабы, ни крестоносцы не смогли прорвать ее. Но османы сделали такие громадные «ножницы», которыми цепь тую и разрезали.
– Что это еще за ножницы такие?
– Так называется только. А на самом деле – просто таран на носу судна. А еще у османов пушка была, ядра кидала чернокаменные весом в тысячу фунтов, никакая стена не устоит. А потом ворвались в город и резню устроили.
– Как так ворвались? – не могли поверить бывалые ратники из бояр.
– Измена, бояре,- с печалью признал Альбергати,- всегда и везде измена. Заносите, дьяки, на бумагу для летописей, потом монахи перебелят. Сказываю: прелестию взят Царьград. Пришел турка к наместнику царьградскому, говорит: коли овладею городом, дочь твою в жены возьму, а ты будешь мне отцом и вторым после меня человеком в царстве моем. Тот и понадейся, и покажи турке, где стена трухлява. Туда он и почал бить ядрами. Людей много в море потопил, еще больше саблями иссек. А наместника того стали в котле варить, злой смерти предавая и говоря ему: как ты можешь быть нашему султану верен, если своему государю предательство сотворил?
– У меня волос дыбом от этакого,- сказал Федор Басенок,- и мураш по мне бегает.
– А не слышал ли ты чего, Альбергати, про Исидора, легата папского? – молвил Иона.
– Как же! Не только слышал, сам видел его! Приехал он проповедовать воссоединение Церквей. Так его даже чернь слушать не захотела, не то что духовенство. Потому что кардинал этот- единственная помощь, какую Рим оказал. Ни денег, ни войск, одного Исидора против турок выставили.
Как ни грустно было, посмеялись бояре. Дьяки не посмели. Монахи не захотели. Чего же император греческий не выгнал его иль в монастырь не заточил, как мы? – спросил Василий Васильевич, вспомнив, что сам-то он посмел пойти против решения Собора Вселенского вкупе с папой и патриархом.
– Когда у нас Исидор в Чудовом сидел, тое зима была зла и сено дорого,- вздохнул старенький епископ Питирим.
– А Иван Можайский тот год на Мироносицы [145]двоих супругов у себя в городе сожег,- прибавил кто-то.
– Что зима морозна и сено дорого, это вам, отцы кроткие, запало. А как ваш великий князь в то время один православие щитил, когда вы все, «словно уснуша», были, это на ум не всходит? – с горечью, дерзко воскликнул Василий Васильевич и тут же подумал с раскаянием: «Зачем я такой злой до сих пор?»
Воцарилось виноватое молчание.
– Не попусти сему Бог, единому волку погубити стадо наше христианское, и обличися безумия Исидоровы великим князем Василием Васильевичем,- подал голос митрополит Иона.- Пишете, дьяки?… Исидор же врагом был водим и окаянством наставляем на погибель.
Монахи согласно зашелестели. Бояре в бороды улыбнулись. Дьяки, на стол налегши, головы набок свернув, строчили.
Альбергати словно бы ничего не заметил:
– Да Константин Девятый до последнего дыхания надеялся на помощь папы римского!
– Как – до последнего дыхания? – опять переполошились все.
– Император погиб героем, а перед смертью воскликнул: «Для чего не могу умереть от рук христианина!» Сам султан Махмуд был изумлен его отчаянным сопротивлением, сказал, что не поверил бы никогда, что можно так биться, даже если бы ему возвестили о том тридцать семь тысяч пророков.
Альбергати, увлекшись рассказом, не заметил, как угнетающе действуют его слова на слушателей, и даже оторопел слегка, увидев на глазах одного чернеца слезы. Только тогда понял крещенный в православие латинянин, что русские воспринимают горе греков как свое собственное, что Византия для них – вторая родина, утрату которой они тяжко переживают.
Тут же, по предложению Ионы, порешили, что поможет Россия бедствующим христианам Востока, церкви Константинопольской, отверзнет свои сокровища для облегчения участи плененных турками и беглецов примет у себя.
7