В этот день после обедни государь и великий князь московский Василий Васильевич в сопровождении бояр и ближних людей ходил в Архангельский собор: перед каждой из гробниц своих предков государь останавливался, делал земные поклоны и «прощался»… Вернулся к себе государь далеко после полудня. Вернулся, навестил мать-княгиню и жену, обеим поклонился в ноги…
– Прости и нас, государь великий! – со слезами на глазах отвечали обе княгини, кланяясь земно великому князю…
С женской половины государь прошел к себе в горницы.
Бояре ближние, стольники, постельники, кравчие, дети боярские и вся палатная челядь по двое, по трое появлялись на пороге государевой горницы и просили у великого князя прощения…
И гордый, надменный государь московский все это время стоял на ногах и в ответ на земные поклоны кланялся в пояс и отвечал смиренно:
– Прости и меня, друг, коли в чем прегрешил перед тобой!…
После обряда государь скромно потрапезничал и удалился на покой…
Вечерело. Погода стояла с утра солнечная и ясная. Кудрявые облака, розоватые от заходящего солнца, казалось, застыли и остановились на бледно-голубом небе…
Золотые черепицы кровли великокняжеских хором, купола и маковки бесчисленных кремлевских церквей то там, то здесь ярко вспыхивали в последних солнечных лучах…
На государевом дворе кипела работа под наблюдением боярина-дворецкого: конюхи выводили и чистили лошадей, вытаскивали из сараев тяжелые великокняжеские каптаны…
Путный боярин озабоченно отбирал среди дворни наряд для завтрашнего государева поезда…
Завтра, в понедельник, ранним утром великий князь Василий Васильевич отправился на великопостное гове-ние в Троицкую обитель, наиболее чтимую государями московскими…
Дворецкий и путный боярин то и дело понукали челядь: надо было покончить засветло со всеми приготовлениями.
– В темноте-то, при огне, недоглядишь чего,- сердито говорил дворецкий, толстый боярин с красным, жирным лицом,- а завтра в дороге заметит государь, на нас гневаться изволит!… Погодка-то, кажись, как и ноне, хороша будет,- добавил он, взглянув на розоватое небо,- гляди-ка, Семен Иваныч…
Товарищ его, молодой стольник, назначенный государем назавтра в путные, поднял голову и внимательно оглядел небо.
– Кажись, снегу не видно,- проговорил он,- коли только воронье не накличет… Ишь, солнце застелило, проклятое!…
Слова стольника заставили всех поднять головы.
Со стороны Москвы-реки неслась действительно целая туча воронья. Черные птицы с оглушительным карканьем закружились над двором и над высокими царскими теремами; хлопая крыльями и перекликаясь, воронье усаживалось рядами на церковных крестах, по конькам крыш и на остриях ограды великокняжеского двора…
Толстый боярин-дворецкий нахмурил брови и покачал головой.
– Не быть бы худу, Семен Иваныч! Смерть не люблю я этой птицы,- проговорил он.- Чтоб ей, проклятой, на свою голову!…
– Все-то ты с приметами, Лука Петрович,- улыбнулся стольник.- Уж так и покричать-то ворону нельзя?!
Кругом засмеялись.
– Смейся, смейся, Семен Иваныч, авось на свою голову!…- недовольно ответил боярин.- Ишь ведь орут как!…
Отдохнувшие птицы в эту минуту опять загоготали, поднялись разом со своих мест и через несколько мгновений уже исчезли в вечернем небе…
Приготовления к поездке были наконец закончены; оба боярина еще раз внимательно все оглядели и, отдав нужные приказания, пошли во дворец…
– Ты вот, не в обиду тебе будет сказано, по молодости на все зубы скалишь,- ворчал на ходу дворецкий,- а ум на что хуже приметы этой! Как в последний раз татарва Москву жгла- три дня кряду перед тем воронье над городом кружилось… И откуда только набралось проклятого: словно туча, бывало, повиснет… Чуяли кровь православную!…
Смерклось совсем.
В небольшой царицыной светлице, убранной и устланной множеством ярких ковров, было тепло и уютно. От лампад, висевших на серебряных цепочках перед иконами в дорогих окладах, лился тихий и ровный свет…
В красном углу, под образами, сидела за столом великая княгиня Софья и вслух читала Евангелие. Жена Василия, княгиня Марья, полная, молодая еще женщина, и три боярыни внимательно слушали чтение…
Княгиня Софья, высокая, худая старуха со строгим и надменным лицом, на минуту остановилась и стала объяснять прочитанное…
– Сорок дней и ночей молился и изнурял себя Христос в пустыне,- говорила она,- оттого-то и мы должны шесть недель поститься и молиться о своих грехах…