Старая княгиня опять было принялась за чтение, но ее прервали. В горницу вбежала, запыхавшись, молодая боярыня.
– Государыня-матушка, вот беда-то, вот напасть- то! – прерывающимся голосом заговорила боярыня и всплеснула руками.- Пронеси мимо нас, Царица Небесная!…
Княгиня Марья и три боярыни испуганно повскакали со своих мест. Старуха Софья осталась спокойной.
– Какая там напасть, Авдотья, что ты несуразное мелешь?- строго взглянула она на молодую боярыню.
– Ой, беда, государыня-матушка,- торопливо начала рассказывать снова боярыня,- и откуда только взялась, лихая?! Иду это я по сеням сейчас – в повалуше [156] была,- и встреться мне Лука Петрович наш… Таковой-то идет сердитый да насупленный!… Посмотрел это на меня да и говорит: «Все бы вам бегать только, ног не отбили еще! Вам-то веселье, а беда не ждет!…» Я и обмерла… Какая же такая беда, говорю, Лука Петрович?… А Лука Петрович мне: нет еще, грит, беды пока – только была сегодня примета дурная: были, грит, на дворе мы с Семен Иванычем, путным, парад на завтра справляли… И вдруг, грит, откуда ни возьмись – воронье, видимо-невидимо!… Остановилось над двором государевым да над палатами и ну кружить да каркать!… Дня, грит, за три, как татары в последний раз Москву пожгли, так же, как и ноне, воронье орало!… А я и говорю: неужто, мол, татары опять придут, Лука Петрович?! А он опять: а Бог, грит, весть, что будет… Разве узнаешь? Ты, грит, побеги, Авдотья Карповна, к государыне-княгине да и скажи, не обождать ли, мол, государю-то великому день-другой? Не ровен час…
– Ой, матушки, страсти какие!- вскрикнула одна из боярынь.- Государыня-царица, ужели ж князь-от великий поедет завтра?
Перепуганная до полусмерти княгиня Марья в изнеможении опустилась на скамью и залилась слезами.
– Ну, пошла хныкать, Марья! – пренебрежительно махнула рукой свекровь.- Подумаешь, в самом деле беда какая… А Лука Петрович твой-дурак старый,- от неслась она к боярыне,- сам, как баба, без приметы шагу не ступит, да и людей морочит! Типун ему на язык, непутевому!…
Великая княгиня Софья, дочь знаменитого Витовта, литвинка, была менее суеверна, чем русские женщины. Суровая по своему характеру, умная и дальновидная, она всю жизнь с презрением смотрела на московских боярынь, плаксивых и недалеких, не знавших ничего, что делалось за порогом их терема…
– Полно тебе, Марья,- продолжала старуха,- правду говорят люди: дешевы бабьи слезы, даром льются!…
И что вы за бабы такие: я всю жизнь прожила да только раз, как под венец шла, плакала; а вы на дню по пять разов ревете! Мужу-то не докучай – пускай его с Богом едет!…
Но княгиня Марья воочию уже видела всякие страхи и не переставала плакать. Ей казалось, что беда уже наступила, грозная, неминучая…
Старуха опять принялась за прерванное чтение Евангелия; из страха перед строгой свекровью княгиня Марья утихла и только минутами судорожно всхлипывала…
Княгиня Софья дочитала до конца главу, объяснила и ушла в свою горницу.
– Не докучай, говорю, мужу-то, Марья!- строго проговорила она, уходя.
Но только что ушла строгая свекровь, как царица расплакалась пуще прежнего; остановить было больше некому, а боярыни и сами каждую минуту были готовы заголосить.
– Сходи ж к мужу-то, государю великому: авось уговоришь!- проговорила шепотом, утирая слезы, боярыня Авдотья.
– И то, пойду, пускай свекровь-матушка бранится потом!- махнула рукой великая княгиня.
Она взволнованно накинула на себя поверх опашня соболью телогрею и торопливо вышла из светлицы…
Великий князь Василий только что встал после отдыха, когда жена вошла в его горницу. Он сидел за небольшим столом и при свете тонкой восковой свечи прилежно читал Евангелие: надо было как следует приготовиться к великопостному говению…
Великая княгиня как вошла, так и бросилась на шею к мужу. Ни слова не говоря, она билась у него на плече, как подстреленная птица…
– Что ты, Марьюшка?! Что с тобой?!- полуудивленно, полуиспуганно произнес великий князь.- Али с деть ми что?…
Всхлипывая и путаясь, княгиня рассказала мужу обо всем.
– Не езди, сокол мой ясный,- говорила она.- Чует мое сердце, беда стрясется над тобою! На кого ты меня, сироту, с детьми оставишь!…
Слова жены смутили Василия; надменный и заносчивый, когда чувствовал вокруг себя силу, великий князь робел и совсем падал духом, встречаясь лицом к лицу с опасностью… Не вышел он характером ни в славного деда своего, ни в мать, гордую княгиню Софью…