Проводник подошел к сторожке и отворил низенькую покосившуюся дверь. Оба князя, нагнувшись, вошли вслед за ним. В избенке было темно и холодно.
– Нету… ночевать будем,- проговорил Дмитрий.- Не уехал, знать, сегодня еще…
Слуги натаскали в избушку сухого валежника, и через несколько минут на земляном полу затрещал небольшой костер: едкий сизый дым наполнил всю сторожку, выбиваясь клубами в открытую дверь… В таком дыму, казалось бы, нельзя пробыть было и минуты, но оба князя, как и все русские люди, привычные ко всему, спокойно устроились на разостланных для них на полу кошмах…
Оживилась и пустынная лесная прогалина.
В нескольких местах запылали костры, послышался людской говор; с опушки то и дело доносилось ржанье лошадей…
Наступила темная, безлунная ночь; княжеская челядь – большей частью из небогатых боярских детей,- утомленная дневным переходом, стала устраиваться на ночлег вокруг костров под открытым небом. Понемногу замолкали голоса; вся поляна погрузилась в сон.
Не все, однако, спали в эту минуту: около ближайшего к сторожке костра, шагах в десяти от двери, сидели четыре человека и тихо разговаривали между собой; одежда всех четверых была богаче, чем у остальных челядинцев; для них на снегу были постланы кошмы, и по всему было видно, что это – ближние княжеские люди… Между ними был и тот, который давеча указывал дорогу князьям на поляну. Он приходился дальним родственником боярину Старкову и вместе с ним приезжал из Москвы к князю Можайскому. Он был из числа тех выборных от боярских детей, о которых говорил боярин Можайскому. Звали его Иваном Волком, и это прозвище как нельзя более подходило к нему: лицо у Волка было постоянно угрюмое и нахмуренное, а маленькие, косые глаза совершенно по-волчьи злобно смотрели исподлобья.
Двое других – старик и молодой, оба боярские дети-были стремянными князей Дмитрия и Ивана; четвертый – молодой боярский сын по прозванию Бунко, родом рязанец – принадлежал к дворне Можайского. Во время последнего похода против татар Бунко оказал какую-то услугу князю Ивану, и тот обласкал его и наградил поместьем около Козельска…
Бунко и Волк лежали рядом на кошмах и только изредка вступали в разговор, который вели между собой княжеские стремянные…
Старик стремянный, которому все казалоеъ холодно, подбросил несколько веток в огонь.
– Шибко морозит,- проговорил он, протягивая руки к самому огню,- ровно и на февраль не похоже…
– У тебя все морозит, дядя Степан!- засмеялся молодой.- И летом, чай, в тулупе ходишь…
Старик, не говоря ни слова, подбросил еще ветку.
– Поживешь с мое, парень, сам такой же будешь…- добродушно заметил он.- И куда только тащимся мы, прости Господи?!
На этот вопрос никто ему не ответил. Старик не унимался.
– Волк, ты-то, чай, знаешь?!- обратился он снова к проводнику.
Волк лежал, облокотившись на руку, и пристально смотрел в огонь; пламя костра отражалось в его желтых глазах, и они то и дело вспыхивали и светились совсем по-звериному…
– Дорогу-то, старина, знаешь, по коей шли?- насмешливо спросил он вместо ответа.
Старик немного рассердился.
– И впрямь Волк ты, Иван, а не человек!- проговорил он.- Тебя по-божески спрашивают, а ты рычишь да огрызаешься… И где тебя нашел такого боярин твой?!
– Родственники мы с ним: меня да его один поп крестил,- лениво отозвался Волк.
Молодой стремянный и Бунко засмеялись. Старик покачал головой.
– Ты говоришь, по какой дороге идем? Знамо-по Коломенской!… А дорога в Москву ведет,- в Москву, что ли, идем, Волк? Что тебе, аль сказать жалко?… Все дни молчишь, как пень…
– В Москву, старик, в Москву! Это ты верно угадал,- так же насмешливым тоном ответил Волк.
Старый стремянный что-то заворчал про себя и стал опять поправлять костер.
– Дядя Степан, а дядя Степан!- заговорил вдруг молодой стремянный, красивый парень в щеголеватом зеленом кафтане.- Коли на Москву идем, что ж мы словно тайно по дороге пробираемся?… Неладно что-то. Оно правда, что у моего князя, Дмитрия Юрьевича, николи не узнаешь, куда едет, коли на коня сел… Кажись, не так что-то.
– Мели, мели, дурья голова!- сурово оборвал его Волк.- Хорошо твой князь делает, что про себя все держит… Вы бы подняли трезвон…
Разговор еще несколько времени продолжался в том же духе. Один только рязанец Бунко не принимал в нем никакого участия и, казалось, совершенно им не интересовался…