– Помилосердствуй, государь, помоги! Баба прыщом померла, подай же на погребение тела скудельного!
– Не слушай его, княже, это облыжник! – сказал шедший сзади Федор Басенок, но Василий Васильевич не расслышал, взял из кожаной висевшей на поясе калиты, сколько рука захватила, серебра, сыпанул несчастному в ладони, которое тот проворно подставил ковшичком. Не сказав и «Спаси Господи!», мужик резво вскочил с колен и, взлягивая, помчался прочь.
– Эх, великий князь, говорил же я, что облыжник он. И баба его такая же лгунья, вон смотри, уже торопится к нему. Сейчас в корчму пойдут, медами да пивом упьются.
– Так, значит, не померла его баба? – обрадовано спросил Василий Васильевич.
– Да нет же, вон, видишь, она, зипунница… Догнать бы их да батогов всыпать. Велишь?
– Не велю. Не померла, значит? Как хорошо!
Игумен Макарий поглядел наскоро на великого князя, добро и благодарно поглядел, сказал, прощаясь:
– Человеколюбие есть подобие Богу, так как благо творит всем людям, и благочестивым, и нечестивым, Как и сам Бог благотворит. Ничто так не приближает сердце к Богу, как милостыня.
А Федор Басенок, проворно откидывая медвежью полость на великокняжеских санях, думал: нет, такому князю можно служить и головой, и копьем.
Монастыри, словно сторожевые посты вокруг всей Москвы, не объехать их и за целый день, поэтому заехали еще в Чудов монастырь да Вознесенский, а потом уж и на пир свадебный поспешили. И молодые устали, я гости заждались.
В великокняжеском дворце все было готово к возвращению новобрачных. Лавки покрыты полавошниками первого наряда- суконными со львами. Это для княжого стола и прямого. Для стола кривого и приставка, где будут гнездиться меньшие бояре со чада, полавошники второго наряда – суконные с разводами. Кто в чести, будут сидеть «на львах». Кто попроще- «на азводах». На отдельном столе, покрытом тремя скатертями, калачи и солоница, сыр, а главное, перепеча – хлеб сдобный с гранями, подобие кулича. Без перепечи свадьбы не бывает.
Свечи пока зажгли не все. При малом их свете вино блестело в чашах, распространяя чужеземную воню, приятно и тревожно дразнящую ноздри. Пахло как бы раздавленными косточками вишни, морозно, терпко. Продолжнтельным нежным звоном отзывались серебряные блюда и кубки, когда, уставляя их посреди стола, слуги задевали ими друг о друга. Тени, сшибаясь головами, суетились на узорчатых стенах. Горячие, только из печей, пироги пыхали пузырчатым пенным маслом. Розовели горами тонко нарезанные белужьи пластины.
Натоплено было жарко. В растворенные цветной мозаики окна тяжело вливался зимний суровый воздух. К вечеру пал туман. Он копился внизу меж теремов, укутывая деревья, подбираясь к крышам, заглушая людской озабоченно веселый говор, ступь тоже весело взволнованных коней и ржанье кем-то укушенной в тесноте кобылы. Съезжались уже. Верхами и в возках. Выпрастывались медлительно из одежд, тут же подхватываемых слугами, охорашивались, обтирали замокревшие от тумана бороды и усы.
В верхней своей холодной горнице, вцепившись унизанными перстнями заледенелыми пальцами в раму, Анастасия Всеволожская глядела на княжеский двор, где метались тускло-дымные факелы, вырывая на миг из вечерней мглы то височные длинные подвески, то жемчужную снизку на чьем-то запястье, то пышно-покорную груду соболей на плечах.
– Не-на-ви-жу! – произнесла внятно, раздельно. Прошлась, обняв плечи, натягивая туго бархатные рукава, стараясь унять рвущееся дыхание, от которого высохло горло. Фалернского бы сейчас, сурожского чашу-залпом, чтоб растаяла судорога в груди, бешенство, камнем стиснувшее, распустилось бы в нежащем забытье, занавесила бы все зыбкая пелена, где смешались и смех, и рыдания!
Показались уже во дворе фонарщики с носилками, где горели решетчатые большие фонари, зажженные водокщеною свечою. Молодые прибыли. И не рад бы петушок в пир, да за крылышко тащут.
Настя подняла с полу суремницу, валявшуюся среди предотъездного беспорядка, помешала загустевшую краску, еще раз кисточкой положила ее на отяжелевшие, слипшиеся ресницы. Огромные глаза на меловом лице неподвижно глядели из зеркала.