Безмолитвенно, беспоклонно перекрестилась в угол, твердо стукнув в лоб перстами, и пошла вниз, тяжело, не по-девичьи ступая по лестничному ковру.
Семейный обоз Всеволожских, готовых к побегу в Звенигородский удел, ждал, притаясь, за забором. Будь все проклято и навеки! Февральский туман забивал дыхание. Слышно было, как в ярко освещенных сенях дворца великокняжеского развеселый хор грянул свадебную:
Не могу идти – башмачки глюздят, Башмачки глюздят – пяты ломятся!
В возки рассаживались в темноте, на ощупь. Старый челядинин, держа лошадь под уздцы, толковал молодому служке:
– А за столом новобрачные с одного блюда едят. Только они ничего не едят, в томлении похотном находятся.
Служка гоготнул с удовольствием.
Батюшка Иван Дмитриевич вдруг развернулся резко, ажно полы шубы разлетелись, да так въехал кулаком в скулу челядинину – треснуло! Ровно дерево сухое лопнуло.
Слуги умолкли в удивлении. Никогда этакого не случалось с боярином.
Храпящие от натуги лошади тяжело рванули возки, утопающие полозьями в подтаявшем снегу.
9Пламя двух тысяч свечей отражалось бликами на стенах Золотой палаты, рубиново переливалось в яхонтах, ослепительно проблескивало в граненых алмазах, вправленных в золотые лапки жуковин, что во множестве были на перстах гостей, матово оттеняло живой чернью серебряное шитье одежд.
Щедрая свадьба, знатные гости, как и подобает быть на царском торжестве, когда великий князь сводился на радость своих подданных. Но высшую усладу доставлял этот желанный случай Софье Витовтовне. Хоть она давно уж разменяла шестой десяток, однако оставалась женщиной с силой в теле, с трезвой мыслью и любвеобильным сердцем. Когда схлынула первая суета, когда осемьянившиеся Василий Васильевич и Марья Ярославна выслушали и от иноземных посланников, и от великих да поместных русских князей все многословные пожелания, сопровождавшие вручение подарков, она успокоилась, стала с виду весела и беспечна. Сели за пир.
Первым делом Юрий Патрикиевич, посаженый отец, выпил чару серебряную всю, так что стал виден изнутри золоченый венец на дне ее. Потом в полном молчании вскрыли молодую, то есть отец посаженый поднял стрелою прозрачный покров фаты и взорам явилось свеженькое, хотя несколько утомленное, круглое личико Марьи Ярославны. Глазки черненькие помиговали, бровке хмурились.
– Курица-иноходица пса излягала!- дурашливой скороговоркой крикнул кто-то из толпы, набившейся в сени.
Марья Ярославна вспыхнула, губки гневно вздулись.
– Что уж ты,- впервые в жизни заговорил с ней Василий.- Разве можно сердиться? Это же бахор, шутник!
Юрий Патрикиевич обнажил в улыбке длинные зубы, крякнул в сени:
– Не учи плясать, я сам скоморох!
Оттуда ответили взрывом хохота.
Пир начался.
Яства полагалось подавать с благочинием и пристойностью. И кому назначено было подавать, те говорили яствам поодиночке молитвы, а те, кому назначено было их есть, говорили добрые речи великому князю.
Понесли чередою блюда над головами, пошли друг за дружкой: грудь баранья верченая с шафраном да языки верченые, солонина с чесноком, зайцы сковородные в репе запеченные да зайцы разсольные, да шти, да калья – похлебка на огуречном рассоле со свеклой и куричиной, да еще с мясом утиным. А еще топешки – калачи, в масле ломтями жаренные. Перед молодыми ставили яства и разрезывали, но они их не касались. Полились меды молодые да стоялые, малиновые, смородинные да вина фряжские, да вотка, из Европы двадцать лет тому назад завезенная. А ныне уж и сами ее делать обыкли [70].
Юрий Патрикиевич верховодил пиром, велел пить, не отказываясь, чтоб не чинить споров, а быть во всем, как велось исстари, без спору, и желать во всем добра великому князю дополна.
Никто и не отказывался. Выпивали все, что наливали. Лица разгорячились, глаза заблестели. Голоса делались все громче, все бессвязней, шум свадебный все веселее.
В сенях топотали плясцы. Их в палаты не пускали. Кто хотел плясать, выходил в сени.
Софья Витовтовна пила и кушала умеренно, с очевидной доброжелательностью выслушивала какие-то, вполне возможно, даже и нескромные слова, которые шептал ей на уха служилый князь Юрий Патрикиевич, заехавший некоторых московских бояр еще при Василии Дмитриевиче. Сейчас он занимал то место возле великой княгини, которое вчера еще принадлежало Ивану Дмитриевичу Всеволожскому.
Особое расположение великой княгини к Юрию Патрикиевичу заметили все, многие в сомнении пребывали: недавно на него опалу наложила, а теперь возьми и посади к себе под бок – с чего бы это? Иные бояре огорчаться начали: не зря ли чурались Юрия Патрикиевича, не чая, что так недолго будет он в опале? Уже без осторожности, а с хмельной уверенностью просчитывали, что вот и слобода у него в Заяузье управляется особо, все доходы – Патрикиевичу, и дворовые места в Кремле многие себе пригреб, а Софья Витовтовна себе житничный двор поставила на Подоле, а земля все дорожает и дорожает, а у Патрикиевича-то земли и в Коломенском, и в Ростовском уезде, да еще в Костромском, да Муромском, не считая сел и деревень в ближних подмосковных волостях: и на Хотуни, и Ярославке, и Вышгороде.