Все это Софья Витовтовна, хоть урывками, да очень слышала, но удовольствия это ей не портило. Завистники всегда есть. А Патрикиевич, вот он, рядом, надежный, заботливый, как муж родной. Руки длинные, такие все по-хозяйски обладят. К тому же литвин, своя кровь. Отдалила его от себя – не плачется, приблизила – не кичится.
А вон и Юрьевичи ненавистные невдалеке сидят:
Дмитрий Шемяка да Василий Косой с молодой женой Пелагеей, тоже Патрикиевича обсуждают, больше им и поговорить не об чем. Злобу копят, ох, копят!…
– Что невеселы? Аль вина кислы? – крикнула им через стол Софья Витовтовна.
Пирующие от голоса ее враз примолкли. Боялись межродственной свары.
– Нет, матушка княгиня, мы всем довольныя,- бойко ответила Пелагея-утиный нос, семя Всеволожское, век бы его не поминать.
Мы, говорит! Заединщики, стало быть! Софья засопела, что было признаком подымающегося гнева. Но шум пира возобновился, и никто ее сопенья не услышал. Один Патрикиевич, умница, все понял, дал знак старшему дружке Басенку сыр резать и перепечу. А младшие дружки принялись их разносить по гостям вместе с платками и полотенцами, шитыми золотной нитью и шелками.
Юрьевичи на свадьбу явились, желая быть миротворцами между отцом и Василием Васильевичем, их двоюродным братом. Они были, как все, вполпьяна еще, но уже разогревшиеся и готовые пировать всю ночь напролет и завтра с утра еще. Говорили про братцев, что были они не в отца, больше любили богатырствовать за пиршеским столом, нежели на поле брани.
– Погляди-ка, Митрий, на тетушку…
– А что? Дородна, тучна, за русскую красавицу могла бы сойти, даром, что литвинка,- отозвался Шемяка, не зная еще, куда клонит Василий Косой.
– А кто рядом с ней, он, значит, заместо моего тестя Ивана Дмитрича теперь?
– Стало быть, так. Ну и не торг. А что?
– А я обижаюсь.
– Ха-ха-ха!
– Может, он и в опочивальне заменит его?
– Ха-ха-ха!
Пелагея склонила голову набок, прислушиваясь, о чем так весело говорят братья. Те ей по пьяни охотно разъяснили, что дед ее Иван Дмитриевич Всеволожский был любодеем великой княгини, а теперь она, видно, другого завела. На Пелагею от этого, а пуще от меду пенного, такой напал хохотун, что Софья Витовтовна не захотела боле сдерживаться:
– Что ли, у нас там галки растрещались?
Пелагея смолкла, позабыв на лице кривую неловкую улыбку. Супруг ее кинул на Софью Витовтовну хмельные шалые глаза:
– Галки и есть, государыня, из Галича мы.
Софья Витовтовна шутку не приняла:
– А что же батюшка ваш побрезговал нами? Да и Красный Дмитрий тоже?
В расслабленности, в пьяном ли благодушии, но произнес Василий Косой слова, ставшие для него роковыми:
– А они небось сейчас в Звенигороде с Иваном Дмитриевичем пируют.
Софья Витовтовна замолчала, но взгляд ее выказал все. Значение его поняли не только Юрьевичи, но и великокняжеские бояре.
Однако Патрикиевич был бдителен. Нежно давнув Софью под столом костлявой коленкой, сам уже показывал слугам, чтоб несли главное блюдо пиршества – куря верченого, то есть на вертеле изжаренного, румяного горячего. Большой дружка, все тот же Басенок внес в это время на блюде кашу для новобрачных в горшочках, обернутых двумя парами соболей. Уставив кашу перед вконец сомлелыми молодыми, Басенок обернул куря скатертью вместе с перепечею и солонкою и понес в сенник, где все это от него принял на руки сберегатель сенника.
Хоть и пили, меры позабывши, хоть и копилось что-то эдакое, опасное, будто огонек меж соломенных стогов бегал, а действо свадебное все-таки шло своим чередом. И наступила главная его минута. Ее-то и ждала Софья Витовтовна. Скорей бы молодых спровадить. Тут-то она и даст себе волю исполнит задуманное. Так Юрьевичей пропечет, таким позором покроет на все века, что и в Свод занесут, посмеиваясь в бороды, монахи-списатели, и молва из уст в уста потомкам передаст.
Софья Витовтовна дала знать другу сердечному, что чара ее не до краев полна. Друг сердечный посмотрел выразительно на Софью и на ее чару водянистыми своими глазами, но перечить не стал, долил. Понял он, конечно, что нарочно она себя горячит, затеяла что-то. Оставалось терпеть и надеяться, что все можно будет в шутку обернуть, в озорство великокняжеское, посмеемся, мол, вместе да и все. Первую брачную ночь молодым полагалось провести в сеннике, холодной горнице, где земли на потолок не сыпано. Убранство сенника считалось делом весьма важным, его поручали самым приближенным боярам и боярыням, чтоб порчи на молодых не навели.