На стены повесили запоны шидяиые, то есть шелковые, по углам воткнули стрелы, на каждой стреле по калачу да по собольей снизке, по углам на лавках поместили оловянники с медом да кади с пшеницей, куда вставлены свечи пудовые подвенечные. Через три дня отнесут их в церковь, чтоб горели под образами местночтимых святых. На всех стенах, над дверью и над окнами, изнутри и с надворья – по иконе Пречистыя Богородицы.
Постель стлали постелыщики слева от входа на двадцати семи ржаных снопах. Сверх снопов семь перин и стеганых тюфячков, покрытых столовьями бархатными, потом атласными, потом камчатными из льняного полотна узорчатого, браного. В ногах у постели на полу – ковер. На него клали одеяло кунье да соболью шубу.
Все это проделывали под наблюдением сберегателя сенника. Он же с подручными должен был и спать рядом, в другой горнице, стеречь молодых. А еще конюший обязан ездить всю ночь по двору верхом с обнаженным мечом.
Как подали на пиру куря верченого, Василий с облегчением встал. Встал и Патрикиевич. Вложил руку Марьи Ярославны в ладонь великому князю:
– Приемли и держи, как Бог устроил.
Это называлось выдавать молодую и всегда наблюдалось гостями на свадьбах с большим оживлением, с улыбками понимающими и намекающими: приспело, мол, время исполнить светлую радость.
В сенях скоморохи заиграли в трубы и сурны, били дробь по бубнам, именуемым накрамн.
Молодым несли в сенник яства обильные: квас в серебряной дощатой братине, потроха гусиные, гуся и порося жареных, куря в лапше, куря во щах богатых да четь хлеба ситного, да курник, посыпанный яйцами, пирог с бараниной, блюдо блинов тонких да пирогов с яйцами, да сырников, да еще карасей, из проруби озерной выловленных и с бараниной зажаренных.
10Радость была прежде всего в том, что можно поесть. После духоты пира в сеннике нетопленном зуб на зуб не попадал. Марья подняла с полу шубу соболью, велику, увернулась в нее. Взглянули друг на друга, засмеялись. Сутки некормленные, кинулись за уставленный стол, ели все подряд – и кашу, и карасей, куря пальцами рвали, ситный в рот пихали, пирогами подправляли, сырниками закусывали. И все смеялись, как дети, встречаясь глазами.
– Хорошо, что обвенчались, да? – спросила Марья.
Василий важно кивнул, вспомнив, что он теперь муж. Вытянул ноги на ковер:
– Ну-ка, разуй!
Вскочила, опустилась на колени, сапоги меховые стащила. Потом попросила, моляще, снизу:
– А теперь не гляди.
Он отворотился, нарочно закрыл глаза пальцами. Но любопытно было: где она там? Может, опять ест? Захотелось с ней побегать, попрыгать по перинам широким и пышным. Знать, караси да гуси внутри заиграли. Сбросил кожух, резво повернулся, намереваясь в шутку погонять молодую плеткой – и застыл…
Она стояла на одеяле совсем нагая.
– Смотри, какая я! – сказала таинственным шепотом.- Не пожалеешь, что женился.
Титьки у нее торчали врозь, как вымечко кобылье, и цвету были сизоватого. Должно, мерзли. Василий и девок-то сгола еще никогда не видал. Марья подошла неслышно, как подплыла, дернула за пояс. Груди вспрыгнули. Василий почувствовал, как у него зачесалось лицо и глаза от внутреннего жара. Дотронулся пальцем до белеющего плеча – скользкое.
Вдруг Марья, ученая, видно, свахами, обхватив мужа за чресла, повалилась с ним на пышноту перин, завозилась с неловкой решимостью и, сипло визгнув, приняла его в себя. А потом, пепеки к нему поворотив, враз уснула, как умерла. Дело свое сделала. Он и не понял толком, что произошло, только помнил мягонькое под руками. Лежал под шубой, глазами по потолку водил, без чувств, без мыслей. Бахмур на него опустился – томнота, дурнота, головокружение.
В дверь сенника осторожно зуркали. Пождали. Еще торкнули. Сдавленный смех, кахи-кахи, голос Басенка, о здоровье молодой справляющийся.
– Княгиня в добром здравии,- заученно ответил Василий, натягивая шубу до носу.
– Доброе меж вами учинилось?- настаивал голос.
Василий не ответил. За дверью шла веселая возня, и другой голос, Василий узнал Старкова, шутливо угрозил: