– А коли доброго не учинится, бояре и гости разъедутся в печали, пировать не станут!
– И откликаться не хотят! – Это, кажется, Митька Шемяка.- Знать, учинилось любо!
– Нестройно запевая, молодые бояре удалились опять к столам.
Разбуженная ими Марья повернулась к мужу, прижалась телом к телу.
– Теперь я над тобой во всем властная, а ты надо мной, да?… Да, сладкий?
– Откуда это салом бараньим пахнет? – чуждо спросил Василий.- От тебя нешто?
– Меня в бане четыре свахи мыли,- обиженно возразила она.
– Значит, не отмыли,- с насмешкой бросил он, зевая от усталости.
– Давай еще доброе учиним? – попросила она.
– Что, очень хочешь?
– Да! – жарко дохнула в ухо.
– Верно? Хочешь?
– М-м… очень!… Поимушка мой!
И опять бахмур мутный низошел на него. Не хотелось говорить, отвечать на ее поцелуи, только скорее освободиться от разрывающей чресла, тугой бьющейся тяжести.Марья под ним мелко поохивала и была как бы в забвении.
Василий зарычал в облегчительной муке и тоже мгновенно заснул. И сразу сон ему: будто стоит он на берегу Красного пруда, держит Настеньку за шелковый репеек косы. И ничего больше. Держит- и все. Саму ее не видит, только – хвостик шелковый, гладкий, а сердце отчего-то так заломило, будто бежал сюда от самого Васильевского луга… Но кто-то в бок толкает, репеек вырвать хочет. Так жаль выпускать его из пальцев, а надо. Почему? Не хочу!
Открыл глаза- Марья с титьками кожаными висит над ним: слышь, чего-то на дворе деется, бранятся аль что? Снаружи слышались возбужденные голоса. По окнам метались отсветы факелов.
Счастье не курочка, подумал Василий, не прикормишь.
С уходом новобрачных пиршество занялось в новую ярь. Забулькали меды и вина, полнились всклень кубки и ковши, качалась вдоль длинных столов хмельная волна веселья.
Софья Витовтовна выпила еще чашу и поднялась. Она не произнесла ни слова, но сразу же оборвались все разговоры, только в дальних сенях и повалуше, где располагались люди мизинные [71], стоял еще легкий гул. Но пошло от одного гостя к другому: нишкни, великая княгиня глаголит. И замер весь великокняжеский дворец, так что слышно было, как потрескивают свечи.
Она была страшна в алом струящемся сояне – сарафане распашном, с искаженным нахмуренным лицом. И голос ее притворно веселый не вязался с грозным выражением.
– Плясать хочу! – объявила. Обвела взглядом княжий стол: – Ну-ка, племянничек, давай со мной?…
Все испуганно уставились на Василия Косого. Тот, побледнев, встал из-за стола.
– Поди-ка, со старухой и выходку сделать не сумеешь? – насмехалась Софья Витовтовна.- Покажи, каков ты мастер землю ногами ковырять.
Они приближались друг к другу в затаившейся тишине. Василий Косой распахнул зеленый терлик – кафтан с перехватом и подбоченился, как и впрямь собираясь в пляс. Золоченый пояс с висячими дорогими каменьями открылся взорам всех присутствующих.
Скоморохи дохнуть боялись, не то что в бубны бить.
– Если тать похитит пояс золотой с многоцветными каменьями, что должно сделать по Русской правде [72]?
Хоть и неожидан был вопрос, но ответы от захмелевших бояр Софья Витовтовна получила без промедления:
– Убить на месте татьбы…
– И ничего за это не будет, как за убийство собаки…
– И не токмо по Правде Ярославовой…
– Верно, и по христианским законам, кои из Византии к нам пришли.
Не дожидаясь, когда снова установится тишина, Софья Витовтовна с удивительной для ее толщины ловкостью ухватилась за пояс Косого и сорвала его так, что звенькнули друг о друга смарагды и аметисты, золотые застежки.
– Ах! – одним общим выдохом пронеслось по палате.
Шемяка вскочил так резко, что загасил несколько свечей в стоявшем перед ним шандале. В немом оцепенении все смотрели, как от черных голых фитилей потянулись затухающие струи, распространяя над столом дурной запах.
Тогда ростовский наместник Петр Константинович Добринский громко сказал:
– На брате твоем пояс Дмитрия Ивановича Донского.
– И я то свидетельствую,- поднялся во весь свой богатырский рост Захар Иванович Кошкин.
– Да, истинно… многим то ведомо…- загудели за столом.- Нарядился в чужое да еще фрякается [73], нос подымает.
Пелагея загигикала, завизжала с плачем обиженным:
– Его в приданое за мной дали!
Шемяка махнул на нее, как на муху. Невестка смолкла, утирая слезы рукавом.
– Я не крал татаура,- трудно, с остановками выговорил Василий Косой.
– Но ты-то знал, таинник, чей он на самом деле? – тыкала поясом Софья Витовтовна в лицо племяннику.