– Брат, уйдем отсюда! – крикнул Шемяка.- Тут вас нарочно позорят при всех! Но ты, княгиня, спокаешь-ся! Вспомнишь ты еще этот час.
– Аред [74]! Иди прочь отсюдова, племя бесстыжее! – еще громче Шемяки кричала Софья Витовтовна, не обращая внимания на Патрикеевича, который пытался унять ее, ловил за руки и даже вскрикивал в волнении что-то по-литовски.
Опрокинулась длинная скамья, отчего другие гости, сидевшие на ней, повскакивали тоже. Покатились, разливая пиво и меды, кубки и чаши, раздался звои падающей на пол посуды.
Следом за Юрьевичами в повалуше и санях тронулись все галицкие бояре, дружинники и слуги.
Известно, добрая свадьба – неделю. И эта не была исключением. Всю седмицу не прекращалась попойка во здравие молодых, однако многие лепшие [75] люди – служилые князья, воеводы, нарочитая челядь – под разными предлогами покидали ее до времени. Особенно усилилось бегство со свадьбы, когда гонцы стали доставлять вести о бесчинствах Юрьевичей. Как покинули они свадьбу, благоразумие подсказывало им, что в осином гнезде московском лучше не давать волю гневу, как бы ни был он справедлив и безмерен. Но миновав московские рубежи, братья дали волю ярости: ярославские села и деревни жестоко пограбили, жесточе татар – зачем, дескать, к Москве прислоняетесь, а сторону звенигородского князя, отца нашего, держать отказываетесь!
– Эх, матушка! – только и вскрикнул с упреком Василий Васильевич, узнав, что произошло на свадьбе.- Ведь они мстить будут!
Как ни часты на Руси смуты, межкняжеские которы [76], но привыкнуть к ним нельзя, не страшиться их невозможно.
Глава четвертая 1434 (6942) г. ГОРДЫНЯ. СМУТА. ЗЛОДЕЙСТВО
После посажения на престол и женитьбы все стало представляться Василию в ином свете – и Орда больше не грозила, и дядя не казался супостатом, и мать столь самоуправной.
Марья Ярославна каждодневно утешала его своей красотой, а еженощно – ласками и словами горячими. Василий постепенно научился даже и отвечать ей, когда она над ним в постели хлопотала.
Стало ему казаться, что всего он достиг легко и будущее сулит ему быстрое исполнение всех упований. Неопределенные мечтания зароились, от тщеславных помышлений голова шла кругом, вихрь рождался в душе, если пытаться представить себе грядущую судьбу: станет, как отец, а может быть, как дед Дмитрий Иванович Донской! Да и мало ли за ним славных пращуров – Александр Невский, Андрей Боголюбский!…
Хоть и зыбки были стремления, но дерзостны и высоки. Столь дерзостны и столь высоки, что страшно думать о них, не то что проговориться кому-нибудь, хоть бы и собственному духовнику.
Но утаивать не то же ли, что лгать? Грех большой, ибо отец лжи – сатана.
Почувствовав неладное с собой, Василий попросил: Антония принять у него исповедь. В великокняжеской крестовой церкви Антоний начал читать обычное: «Се, чадо, Христос невидимо стоит…» – а Василий все еще пребывал в сомнении: грешен-то, да, грешен, но в чем его главная вина перед Господом? Сделав глубокий поклон в сторону иконостаса, он подошел к аналою, склонил голову перед святым Крестом и Евангелием. Антоний накрыл ему голову епитрахилью. Они были вдвоем в маленькой семейной церкви, но все равно Василий говорил вполшепота:
– Исповедую Господу Богу моему пред тобою, отче, вся моя бесчисленная прегрешения, яко сотворих до настоящаго дне и часа, делом, словом, помышлением. Ежедневно и ежечасно согрешаю неблагодарностью к Богу за Его великий и безчисленныя мне благодеяния и все благое промышление о мне, грешном…
Антоний задавал привычные вопросы, Василий безбоязненно каялся в повседневных проступках – празднословии, соблазнах, многоспании – во всем, в чем согрешал делами, словами, чувствами душевными и телесными.
После покаяния духовник читает разрешительную молитву, но нынче он что-то медлил, будто ждал каких-то трудных признаний. Наконец задал еще один вопрос голосом тихим и ласковым:
– Сын мой, нет ли у тебя греха, в котором совестно признаться. Может, ты забыл о чем-то покаяться?
Впервые так откровенно вторгался в душу Антоний. Он перед исповедью почувствовал, что пришел покаяльник с чем-то мучающим его и в тайне хранимом. Готов был в какой-то миг признаться, да вдруг затворился.
– Нет, отец, не забыл… Только в сомнении я: грех лн тайным помыслам предаваться, хотя бы помыслы эти смелы и высоки?
– Коли считаешь ты сам, что смелы и высоки, значит, уже возгордился ты. А гордость – начало греха. С нее начинаются поступки, противные закону Божию, в ней находят свою опору. Самомнение есть великая мерзость перед Господом Богом. Гордость через Люцифера, низверженного за нее с Неба в преисподнюю, потом вкралась в первозданного Адама, который тоже возгордился и был за то изгнан из рая. Самомнение и самоугодие может навлечь толпы бесов не только на отдельную душу, но и на целые народы. Богоизбранный народ иудейский за гордынность свою, за презрение к другим лишен благодати богоизбранничества и распылен по свету.