Так и пообещал: вот ужо! Тоже похабник хороший и дерзун! Ничего не оставалось, как поспешить восвояси. А Иван Дмитриевич вослед им кричал:
– Передайте вашему князю, раздавлю его, как капустного червяка, а мать его…- и дальше шло такое, что не только передавать великой княгине, но из своих-то ушей вытряхнуть охота. При этом боярин делал задом разные движения и еще передом, как жеребец охотный, так что смотреть было отвратно, хотя, может быть, и смешно. Почтенный возрастом и в седине, заслуженный муж, а вел себя, как завсегдатай корчмы безродный.
Уже у Красного пруда, хвать, встречь скачет боярин Юшка Драница. Это великий князь в нетерпении отрядил еще одного посла. Уяснив положение, Юшка завернул коня, не захотел слушать, какие поношения Иван Дмитрич выблевывать умеет.
Когда обескураженные послы доложили о своих переговорах, опустив, правда, некоторые слова и обороты и про движения задом – передом не упомянув, боярскому совету ничего не оставалось, как только решиться на оборону Москвы.
Василий Васильевич, уже в полном великокняжеском облачении, взялся за дело с отвагой, объявил:
– Руки наши развязаны, и мы должны встретить и разбить князя Юрия на подступах к Кремлю.
Боярские дети восприняли его слова с шумным одобрением, послышались клятвы-заверения животы свои положить, на мученическую смерть пойти, но не дать звенигородцам подмять под себя Москву. Старые бояре, однако, выжидающе молчали.
– Трубите сбор войскам! – срывающимся голосом велел Василий Юрию Патрикиевичу.
Софья Витовтовна грубовато охладила его пыл: – Не торопись, козел, в лес, все волки будут твои!- И дала знак говорить Юрию Патрикиевичу.
Воевода тихим голосом сообщил, что не только некому трубить сбор, но и неизвестно, из кого собрать воинство.
Забияки дети боярские сначала удивленно примолкли, потом стали устыженно поглядывать друг на друга, и сам великий князь смущен был, что не учел такой безделицы, но сын воеводы Иван Юрьевич выручил, заверил пылко:
– К утру соберем рать поболе звенигородской!
Снова среди молодых бояр началось ликование, такое, словно князь Юрий уже разбит наголову.
Оказалось, Иван Юрьевич, сын Патрикиевича, не бахвалился. Не к утру, а еще затемно Кремль наполнился вооруженными всадниками, которые, спешившись и ожидая распоряжений, стали шуметь, браниться, устраивать кулачные потасовки, начали раскладывать костры, чтобы погреться. Василию передалось общее лихорадочное волнение. Он нетерпеливо подбежал к своему белому осбруенному коню, стременной помог князю сесть в седло.
На Никольской башне затрубили карнаи, и под рев этих воинских труб рать двинулась из Кремля.
Пересекли, спотыкаясь в темноте, защитные ров и вал, миновали под лай разбуженных собак Великий Посад и к рассвету вышли на Переяславскую дорогу.
Впереди кралась сторожа, которая должна была вести неупустительную слежку за действиями ворога и оповещать о возможной опасности. Однако до самых Мытищ путь был совершенно чист. Василий уж было обнадежился:авось дядя одумался да домой воротился?
Вышли на берег Клязьмы. Река вскрылась от зимнего покрова.Серо-голубые и заснеженные крыги [80] сталкивались, прядали, громоздились горой, издавая шум и треск, пугающий скрежет, шорох.
Василий остановился, невольно залюбовавшись великой работой реки, с наслаждением ощущая исходящий от льдин сквозняковый холод.
Солнце уже поднялось, и туман, закрывавший клубами реку, начал рассеиваться. А когда развиднелось совсем, рассмотрел Василий на противоположном, левом берегу несметное число блестевших копий и щитов.
Юрия Дмитриевича самого не было видно, а Всеволожский и Василий Косой подвели своих лошадей к самой воде. Примеривались, но не решались пойти вброд.
Завидев великого князя, Всеволожский начал журить плеткой своего каракового [81] жеребца, не столько бил, сколько просто обозначал удары по ребрам, по крупу, а сам натягивал повод, заставляя коня вертеться на месте.
– Вот так, князь, заставлю твою мать нынче прыгать! – прокричал Иван Дмитриевич, сложив ладони воронкой.
Василий Косой, осклабившись, тоже проорал так, чтоб все слышали на московском берегу:
– А я на Марье твоей Ярославне попрыгаю!
От страха ли, от гнева или омерзения у Василия Васильевича похолодели волосы, тело осыпали мурашки, хотелось встряхнуться всем телом, как это делают вылезающие из воды лошади, но он и рукой не мог пошевелить, только прошептал окоченевшими губами:
– Пьяные выродки!
Воевода Юрий Патрикиевич, державшийся на своем вороном на голову сзади, вдруг сказал севшим голосом: