– Вероотступничество, в этом все дело,- убежденно ответил Морозов.- Вот говорит человек: «Верую во Единого Господа Иисуса Христа, Сына Божия». Хорошо, что говорит так. Но сердцем не приемлет Святого Евангелия, стыдится того смирения, нищеты, долготерпения, которое Сам Господь перенес и других звал: «Если кто хочет идти за Мною, отвергнись себе и возьми крест свой, и следуй за Мной».
– Значит, тот на путь измены становится, кто отказывается нести крест свой? Ты так считаешь?
– Истинно, княже! Вот хоть Ивана Дмитриевича взять. Ведь ни Константин, брат твой, ни тверской Борис не взяли его к себе на службу, только ты по доброте и доверчивости.
– Но он же в опале был у племянника!
– Опала не казнь. Иная опала легче великих милостей.
Юрий Дмитриевич замолчал. В самом деле: не много ли переветников пригрел он? Всеволожский, а теперь вот еще два брата Добринских, которые ведь, кажется, и не были в немилости у Василия? А в главном своем сомнении он сам себе боялся признаться: не зря ли он гоняется за Василием? Не по дьявольскому ли наущению желает брани с родным племянником? Успокаивало только одно: ищу дела правого, да и сыновья горячо настаивают.
625 апреля 1433 года князь Юрий вступил в Кострому.
Схватили Василия, схватили Витовтовну, простоволосую, прямо с постели сволокли, схватили Марью испуганную – с торжеством поставили пред очи нового великого князя.
Но печально смотрел он на опущенные головы сродственников, ни гнева, ни сладости мести не испытывая. «И это все, чего я добивался,- подумал,- этого мига ждал так долго? Чтоб мальчишка с лицом побелевшим, смятенным предо мною на колени пал? Чтоб старуха растерзанная предо мною в позоре стояла, жена брата моего? Так ли, Юрий, предки твои престол занимали?»
– Ты сильнее, ты достойнее, ты победил… Бери княжение можешь взять и жизнь мою, но пощади мать и жену,- бессильно и униженно молил низверженный великий князь.
Юрию Дмитриевичу по сердцу пришлось смирение племянника, он готов был дать ему в удел какой-нибудь крупный город, но взбунтовались сыновья, да и Всеволожский продолжал тростить:
– Если оставишь его в живых, он не угомонится. Еще и татар на тебя наведет.
– Уж больно сильно ты меня пужаешь- отшучивался Юрий Дмитриевич.
– В пору б его да заковать покрепче, чтоб не убежал! – требовал Шемяка.
– Не в поруб, а смертью казнить,- не соглашался Косой.- Смертью тайной и лютой!
Юрий Дмитриевич пребывал в нерешительности. По законам войны так бы и надо поступить, как советовали сыновья и боярин-перебежчик. Но что-то мешало принять окончательное решение. Да и война-то была какая-то неправдошная.
Тогда любимей, его Симеон Морозов из ревности, что Всеволожский его заехал, стал первым боярином по знатности, дал такой совет-миролюбивый, но не лишенный лукавства:
– Повинную голову меч не сечет. Василий Васильевич по праву владеет Коломной, отошли его туда.
Так Юрий Дмитриевич и поступил. Решение это неожиданно показалось и мудрым, и справедливым, и великодушным.
– Поедем, Василий, в Москву,- сказал.- Забирай там всю свою челядь, казну, бери всю скаредь и живи в своем уделе коломенском.
Так рухнуло все: мечты о подвигах славных, о приращении владений, о всечестии великого княжения. Засуетился перед дядей, как таракан перед гусем. Матушка ликом почернела и молчит, советов боле не подает. Владыка Иона вообще затворился. Прегорько было Василию, что так легко и быстро свершились его утраты, но жажды мщения не было в нем. Даже самому странно. И никому не доверял он сейчас своих мыслей. Вспоминал только, как с Антонием про гордынность и тщеславие на исповеди говорили. «Наказал меня Господь,- думал,- мало я на свете прожил, а успел уже и солгать пред алтарем, и предать». Страшно было даже взглядывать на Всеволожского, когда изредка встречать его приходилось в дворцовых переходах. С матушкой Иван Дмитриевич и свидеться не пожелал, как нету ее на свете.
Ближние бояре притихли: и Старков, и Басенок, и богатырь Захар Иванович Кошкин. Старались на глаза своему князю-неудачнику не попадаться. Его беда – их беда. Если, конечно, не изменят, как Добринские.
Инок Антоний тоже притек в Кострому. Держался все как-то неподалеку, но утешать-уговаривать не подходил. Не было в нем, видел Василий, подавленности, как у других,- только кротость всегдашняя.
– Вот, отче,- молвил ему Василий, как обратно в Москву ехали,- есть поговорка: из грязи в князи, а я наоборот.
– Теки с Господом путем Его, не озираясь. Ничто так Богу не любезно, как причисление себя к последним.