Если братья Юрьевичи, вступив на путь борьбы, злодействовали, не имея пути назад, то что говорить о Василии Васильевиче!… На этот раз он не смог уберечь даже и мать с женой – князь Юрий взял их в плен и сослал в Звенигород. Сам низложенный, великий князь никак не мог найти себе места – бежал в Новгород, оттуда на Мологу, в Кострому, в Нижний, наконец.
Двоюродный брат Иван, сын недавно умершего Андрея Дмитриевича Можайского, выступал на стороне великого князя, но был разбит Юрием Дмитриевичем в Ростовской волости у Святого Николы на горе и бежал в Тверь вместе со своей матерью. Василий слезно обратился к нему: «Дай мне приют, не изменяй в злосчастии». Тот же гонец принес ответ: «Господин и государь! В душе я не изменяю тебе, где ни буду, везде я твой человек, но теперь у меня есть город и мать, я должен мыслить об их безопасности, не могу я потерять отчину и скитаться по чужой стороне. Поэтому я еду к Юрию».
Юрьевичи же, как гончие псы, торопили несчастного двоюродника своего Василия. Он, постоянно чувствуя погоню и находясь в полном упадке духа, намерился кинуться в Орду, в объятия Улу-Махмета. Однако решиться. на это было трудно. Слишком еще памятно было недавнее пребывание в ставке хана – с тяготами, непроходящей опаской, нарочитым унижением. И не всуе сказано: «Но с ними случается по верной пословице: пес возвращается на свою блевотину и вымытая свинья идет валяться в грязи».
В Нижегородском Печерском монастыре под Дятловыми горами, что на южной стороне города у Волги, решил Василий провести последнюю ночь перед дальней и опасной дорогой в молитвах и душеспасительных беседах с иноками. Совсем он отчаялся, не на кого было надеяться, только на Господа, только на Божью мило с т ь, к которой и князь Юрий взывает…
Пришел к архимандриту Амвросию, в его тесную келью, пал на колени:
– Отче святый, рассуди! Наметил я к агарянской Орде прислониться [84] от крайней безвыходности… Не тот ли я пес, не та ли свинья, о которых апостол говорил?
– Апостол Петр говорил о тех, кто познал путь правды, а потом, предав заповеди, впал в еще большее зло. А ты через познание Господа и Спасителя Иисуса Христа избегаешь скверны мира, не запутаешься в них, раз сам видишь опасность сатанинскую.
Амвросий был умелым духовным лекарем, находил врачующие слова для истерзанной души Василия:
– Аще, сын мой, ударил тебя по щеке, не допускай,чтобы не ударили тебя еще и по другой. Аще сняли с тебя кафтан, отдай и другую одежду, аще имеешь ее, пусть и третью возьмут у тебя, потому что ты не останешься без приобретения. Аще злословят тебя, благословляй злых. Аще оплевывают тебя, поспеши приобрести почести у Бога. Аще гоним ты, не ропщи, потому что никто не разлучит тебя с Богом. Пусть грозят тебе, пусть проклинают, твой долг делать добро.
Василий впитывал в себя слова ветхого деньми старца, укреплялся духом, обретал вновь угасшую веру в будущее.
Утром Федор Басенок занимался с монастырским келарем в кладовой, набирая в дорогу припасы. Конюший боярин Дмитрий Бобр оседлывал скаковых и навьючивал заводных лошадей. Архимандрит дал провожатого инока, чтобы указал безопасную дорогу через мордовские леса.
Василий прощался в трапезной с монахами, И тут донесся до них конский топот, какой-то вестник примчался в монастырь. О чем-то быстро, взволнованно поговорил с конюшим, не разобрать, потом громко:
– Говорю тебе, трех лошадей загнал! Иди скорей к князю!
Боярин Бобр бегом поднялся по высоким ступеням к трапезной, встал за дверями, попросился торопливо:
– Во имя Отца и Сына, и Святого Духа…
– Аминь! – услышал в ответ и распахнул дверь, бросился к Василию Васильевичу:
– Бог тебе помог, государь!
Иначе и не сказать – вдруг, истинно, что вдруг, совершенно неожиданно, нечаянно, внезапно 6 июня 1434 года скончался в Кремле князь Юрий Дмитриевич. Шесть десятков лет не споткнулся, жил мерно, блюдя церковные установления, не расслабляя тела излишествами и не подавляя духа воздержания. Сроду не знал никаких недугов, без последствий перенес все титлы, которыми был оттитлован на ратях, и вот на тебе – ни с того, ни с сего!
Однако же не могло быть без причин. Приехал он в Москву веселым, а сел на великокняжеский стол, сделался печальным, задумчивым. О чем он пекся, что замышлял? Или винил в чем-то себя? Мучился, что снова преступил крестоцелование? Убивался от сознания, что сыновья его продолжают против его воли насильничать, седин его не щадя? Только он один знает, в каком непрестанном разладе жила душа его. Целью жизни поставив достижение высшей княжеской власти, он устремлен был всем сердцем к чему-то более высокому. Он ликовал по поводу каждой своей ратной победы над татарами или литовцами, но несравненно выше и чище была та тихая радость, которую испытывал он от своих боголюбивых дел, когда ставил новые церкви и монастыри, когда залучал к себе лучших художников. Когда Андрей Рублев закончил роспись иконостаса в Звенигороде, Юрий Дмитриевич сон утратил, ночи проводил в пустом храме в умилении. Но не много выдавалось таких радостей, плотская жизнь все же почти постоянно владела всем его существом, оттесняя жизнь духа. Не всуе ли метался он всю жизнь, домогался чего-то будто бы необходимого и великого, а в действительности тленного, преходящего, оставляющего в душе пустоту и холод?