– А кроме того, представь мне казну покойного дяди Константина.
– Да, великий князь.
– Уделом твоим будут Ржев и Углич.
Шемяка метнул затравленный взгляд: отчего ж не Звенигород? И в прямом самовластном взгляде Василия прочитал: чтобы не мог ты вновь мятеж поднять с людьми, с коими сжился.
– И на Вятку ступать не будешь,- продолжал наставлять Василий Васильевич, взглядом холодным и не отрывным разъясняя: вы там с покойным своим батюшкой постоянно головорезов набирали да против меня их науськивали.
– Да, великий князь, на всем том целую крест.
Дьяк Беда выводил последние предписания великого князя: «А Москву нам держати по душевной грамоте деда нашего, великого князя Дмитрия Ивановича… А се нам докончание правити и до живота».
Владыка Иона размашисто расписался в конце крестоцеловальной грамоты, а Василий Васильевич и Шемяка навесили к ней свои восковые печати.
– Все! – заключил Василий Васильевич и объявил Шемяке, словно холопу, безгласному челядинину своему:
– Утром на потеху. Петровки нынче кончаются. – Поднялся с кресла, не глядя в сторону брата. Уходя, обронил, как о деле решенном и необсуждаемом:
– К моему возвращению, матушка, Фотинию-прозорливицу перевести в Вознесенские монастырь.
– Это Янгу-то Синеногую? – вскрикнула и осеклась, сопнув носом, потупилась: – Как велишь, Василий Васильевич.
Холодные, впрозелень глаза Софьи Витовтовны заблестели гневом.
3.
Юрий Патрикиевич пребывал в сомнении – позовет ли великий князь на потеху? Черная кошка пробежала меж них, оказался первый вельможа вдруг в немилости – ни былого расположения Василия Васильевича, ни, крепкой поддержки Софьи Витовтовны. Отношение великой княгини особенно беспокоило его – кто поймет женское сердце, кто объяснит, почему вдруг она отринула от себя сначала Ивана Всеволожского, а теперь вот, кажется, и его? Правда, она все-таки не держит, видно, никакого зла, просила сына своего, чтобы он направил Юрия Патрикиевича послом в Новгород Великий. Всегда Василий к каждому слову матери прислушивался, а теперь запротивился: не могу ему доверить этого. И от чего такая остуда? Неужто из-за сплетен, кои доброхоты дуют ему в уши? Ревнует к матери? Или обиду какую видит себе? Ивана-то Всеволожского почитал, ровно отца родного. Правда, юн тогда был, сейчас заматерел, самовластие проявляет.
Вошел сын Иван, спросил:
– На потеху собираешься?
Не хотелось выказывать занозу сердечную, ответил вопросом:
– А ты зван?
– Я сказал Василию Васильевичу, что не смогу, дети распоносились, оба криком кричат. Поеду утресь за травником, авось он выпользует. А то вон у боярина Голтяева помер сынок от помытухи.
Юрию Патрикиевичу понятна была эта забота и печаль. Давно уж выехал он из Литвы на Русь, все обычаи и все незадачи ее принимал как свои отечественные. В Литве-и в языческой, и в католической – не соблюдалось никаких постов. А принял православие – с ним и посты: Филипповский, Великий, Успенский, Петровский. Любой пост переносить нелегко, но Петровский самый тяжелый, самый голодный. В огороде на грядках овощей еще нет, и в лесу пусто – ни грибов, ни ягод. Из старых запасов – редька да кислая капуста, из свежей зелени – лук да щавель. От этих кушаний у матерей-кормилиц дети грудные сильно страдают мытом частым и жидким. Хоть и есть такое поверье, что Петровки установлены по просьбе баб – для скопа масла. Если бы молоко съедалось в это самое богатое удоями время, не скопить тогда масла впрок. Но если это и правда, то просили не те бабы, которые грудью кормят.
Однако и разговение после этого строгого поста с большим довольством и избытком бывает. Широкий и усладительный это праздник – святых апостолов Петра и Павла. Игрища день и ночь, хороводы. Рады девки и бабы, а пуще всего мужики: открывается в этот день ловитва – охота на всяческую годную в эту пору дичь, на разжиревшего байбака [88], на лесных и водяных пернатых. В этот день великокняжеская потеха особенно пышная и важная. Для всех приглашенных на нее – и честь, и возможность проявить себя, приветливость государя заслужить. А если какой боярин или служилый князь не зван на нее, считай, в опале, готовься в отъезд.
Юрий Патрикиевич, стараясь скрыть беспокойство, спросил ровным голосом, как о сущей безделице:
– И что же, разрешил тебе великий князь не ехать?
– Разрешил, а тебе велел передать, чтобы ты собирался как всегда.