– Ага, как и петровы батоги, стало быть?
– Верно, вот они, голубенькие, на солнце глядят.
– А у нас это цикориум называется,- подключился венецианский гость Альбергати [91], восседавший на складном табурете. Сказал со значением, желая обратить на себя внимание.- А эти желтые цветочки у вас зовут мать-и-мачехой, правильно зовут: лист у нее снизу белый и мягкий – это мать, а сверху жесткий и холодный – Это мачеха. У нас в Италии ею кашель лечат, она так и именуется; тусиляго фарфара – противокашляница муконосная, по-вашему.
Василий Васильевич приподнялся:
– Однако чисто ты по-нашему молвишь. Где поднаторел?
– Я, государь, хоть и фрязин, однако родился на Русской земле. Мой дед был купцом-суконником, его твой дед Дмитрий Иванович брал с собой на Куликово поле толмачом. Отец мой при твоем отце состоял в Новгородской купеческой гильдии и постоянно наезжал с товарами в Москву.
Василий Васильевич встал с земли, поднял брошенный на траву кафтан, обшитый камкой. С помощью понятливого боярина Басенка накинул его на плечи. Неторопливо застегивая на груди серебряные схватцы, размышлял: «Не тот ли это фрязин, про которого еще владыка Фотий говорил как про тайного доброхота покойного отца?»
– Альбергати, мы боровой дичи преизрядно добыли, а ведь нынче день Петра-рыболова…
– Это и мне, христианину латинянскому, ведомо. Был апостол Петр простым, бедным рыбаком,- охотно отозвался венецианский гость и посмотрел на великого князя долгим выразительным взглядом, словно желая что-то добавить, но воздержался.
– Истинно так, а мы рыбки-то и не поснедали. Поедем-ка на корегоды! – пригласил великий князь и тоже дружески-заговорщицкий взгляд на гостя бросил.
Басенок и один из стремянных бояр подняли Василия Васильевича в седло, фрязин вскочил на своего коня без посторонней помощи. Вдвоем поскакали вдоль рамени, несколько верховых бояр держались сзади на почтительном расстоянии, но готовые прибыть по первому знаку государя.
Придержали коней возле Боровского кургана, одиноко возвышавшегося среди заливных лугов. Помолчали, сняв шапки: этот холм насыпан на могиле русских воинов и местных жителей, погибших в сражении с татарами.
Чуть ниже по течению реки, на левом же, пойменном берегу с длинными песчаными косами располагались великокняжеские ловы.
Вся рыбацкая ватага состояла из простолюдинов в коротких, выше колен, рубахах. Трое, правда, были в одеждах долгополых – это московские бояре, приехавшие загодя и уже утомившиеся от ожидания. Завидев великого князя, обрадовались.
– Апостол Петр не пожалел для нас рыбки,- осклабился один из них, вывел из камышей долбленую лодку, стал отталкиваться шестом, направляясь к прибывшим.
Второй рыбак выбирал из воды веревку. Появился первый поводок длиной в четыре-пять вершков, на нем – угловатый, с острым жалом кованый крючок и шашка – легкий поплавок из коры дерева. Первый крючок был пуст, на втором сидела зацепленная под хвостовой плавник стерлядь. И на третьем извивалась крупная рыбина.
– Может, государь, ты самолично выберешь снасть?- спросил боярин, весь облепленный рыбьей чешуей, которая блестела даже в его усах и бороде.
– Папа римский Евгений запретил шашковую снасть,- неуверенно произнес Альбергати. Заметив неудовольствие на лице великого князя, поспешно добавил: – Но ведь вам запреты его не указ. Да и рыбы у вас столько, что век ее ловить – не переловить. Не то что в Западной Европе.
Василий Васильевич понял, что не следует принуждать гостя, предложил:
– Не лучше ли нам покорегодить?
Боярин, блестевший рыбьей чешуей, и этот промысел приготовил.
Рыбаки выехали на большом челне поперек реки, начали сбрасывать с кормы, загибая вдоль но стрежню, рыболовную сеть наподобие невода, однако с одним крылом. Опоясав дугой полреки, причалили к берегу и передали боярину конец верхней подборы. Тот проворно выскочил на сухой берег, потянул льняное вервие, передал конец его великому князю. Василий Васильевич вместе с Альбергати стал помогать боярину, скоро показались на поверхности воды плуты из толстой скрученной бересты иташи – каменные грузила.
– Давай-давай, пошевеливайся! – кричал властно боярин, и его азарт передался князю и фрязину, они стали сноровистее и сильнее вытягивать крыло корегода, показался кутец, набитый рыбой. Был он столь тяжел, что человеческих усилий не хватало для притонения и выволакивания на берег сети с уловом. Боярин подвел двух загодя осбруенных коней, которые безнатужно вытащили корегод. В мотне билось несметное количество разнообразной рыбы – курносые осетры, прогонистые стерлядки, кроваво-чешуйчатые лещи.