– Богата да обильна Русь! – восхищался фрязин.
Василий Васильевич самодовольно улыбался. Боярин в чешуе прятал ухмылку в бороде – он мастер был такой улов обеспечить: с вечера были выловлены и вывезены на эту тоню осетры, помещены в садки возле берега и незаметно выпущены в то самое время, когда уж рыбинам и деваться было некуда, кроме корегода.
Рыбаки повезли улов на охотничий стан по узкой лесной дороге в повозке, которую потащили гусем три лошади. Василий Васильевич с гостем решили удлинить путь и проехать по вновь протеребленной по повелению великого князя дороге через осиновый перелесок.
Прислушивались, как шелестят в вечной дрожи листы осины, об одном подумали – о том, что крест Его был из осины, и на этом же дереве, на осине, повесился Его предатель, но разговор повели о том, что держали на уме еще до рыбалки.
– Значит, с батюшкой моим ты знался? – Василий Васильевич внимательно поглядел на фрязина.
Тот понял все с полуслова:
– Многие услуги я великому князю Московскому оказал, прещедро вознагражден был за них. Чаю, и с новым государем буду знаться. Хоть с Новгородом Великим вести дела, хоть в Риме пригляд держать в интересах твоих. Буду обо всем тебя загодя оповещать, а сам в нетях оставаться, таинним.
– Вот и гоже. В Новгород направляйся и жди посла моего, с коего глаз не спускай. Отправляйся прямо наутро.
Вот тебе поминок в знак уговора.- И Василий Васильевич снял с пальца рубиновую жуковину.
Еще не миновали перелесок и не видели охотничьего стана, но уже услышали громкие пьяные голоса. Пуще всех выделялся хохот Шемяки.
Не сговариваясь, пришпорили лошадей, выскочили на веретье наметом.
На траве лежал лицом к небу Юрий Патрикиевич.
– Пока мы с тобой корегодили, они тут, видно, здорово нахлебались,- произнес озабоченно Василий Васильевич и, приструнив коня, громко спросил: – Что с ним?
Шемяка хохотал во все горло, держась руками за живот и показывая этим, что никак не может сдержать веселья. Наконец, стирая с глаз слезы, рассказал:
– Этот твой главный предводитель полков что учудил? Заглянул в нору, вон в эту, видишь, у корневища?… Да, заглянул, а оттуда заяц как сиганет и прямо в харю охотничку!…
– Полно врать! – рассердился Василий Васильевич.
– Да ей-же-ей! О-ой, не могу! Помереть можно со смеху. Ведь заяц-то так вдарил, что у Юрия Патрикие-вича из носа красная вьюшка потекла, по сей час не перестает. Эт-то надо же, Вася, а Вась! Ну и стратиг, ну и посол царский! – Шемяку несло, видно, преизрядно хлебнул он медов, коли не замечал, как все сумрачнее и все недовольнее слушает его великий князь. Вовсе уж распоясался: – Эт-то правду бают, что шелудивое порося и на Петровки зябнет!
– Замолкни, ярыжка! – И Василий Васильевич выхватил из-за голенища сапога ременный хлыст. Шемяка вмиг протрезвел:
– Что ты, что ты, брат?… Прости, великий князь, еже ли я что не так…
Юрий Патрикиевич поднялся и подошел к стремени великого князя с видом смущенным и виноватым:
– Неловко получилось, самому смешно. Ведь заяц, не абы зверь какой. Знать, верно говорят, что не трус он, а только шкуру свою бережет.
– Кровь-то больше не идет?
– Заговорил… Прямо ведь в нос, косой дьяволенок!
– Ладно, князь. Завтра поутру собирайся в дорогу. Послом моим в Новгород Великий.
– Как велишь, государь! А я живот за тебя положу.
Уху поснедали, когда солнце уже ушло за лес.
В путь до дому начали сбираться, когда потянуло с опушки пряным запахом ночного цветка дремы: гори – цвет этот с белыми и малиновыми звездочками днем будто дремлет, вянет на солнце, а с наступлением сумерек поднимает голову, расправляется, распускает аромат, привлекая ночных бабочек.
Ехали шумно, переговариваясь, посмеиваясь. Юрий Патрикиевич вдруг сделал знак рукой остановиться, сказал с веселым удивлением:
– Смотри-ка ты, а ведь прав Шемяка, послушайте… Конники остановились, навострили слух. Отыскали взглядом сидевшую на сухом осокоре [92] крупную, едва ли не с тетерева птицу. Закатные лучи солнца еще высвечивали верхушки деревьев, голубь нежился в их тепле, беззаботно раздувал горло:
– Вяхирь – дурак, фр-р!… Вяхирь – дурак, фр-р!… Ответом ему был оглушительный хохот. Вяхирь обиженно снялся с сухого сучка и тут же растворился в сумерках леса.
Глава шестая 1437 (6945) г. ТОМЛЕНИЕ ДУХА
Превратное разумение с владыкой Герасимом, которое печалило епископа Иону, в том заключалось, что никак не удавалось уяснить, поставлен ли Герасим в Константинополе митрополитом всея Руси или одной только Литвы. Недоразумение это разрешилось совершенно неожиданным и страшным образом.